Форум "В Керчи"

Всё о городе-герое Керчи.
Текущее время: 29 мар 2017, 02:19
Книга Памяти Керчи Крым - твой! О Крыме и отдыхе в Крыму


Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 8 ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Керчь в Гражданскую Войну.
СообщениеСообщение добавлено...: 27 окт 2011, 23:32 
В сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 17866
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 3653 раз.
Поблагодарили: 5995 раз.
Пункты репутации: 75
Тетрадь 1-я. Добровольческая армия
Аркадий Александрович Столыпин

Изображение

Аркадий Александрович Столыпин (1894-1990), племянник премьер-министра Российской империи П.А. Столыпина, ротмистр, участник 1-й мировой войны и Белого движения, в эмиграции жил в Югославии и Швейцарии, работал в посольстве США.
На основе своих уцелевших дневников и воспоминаний написал «Записки драгунского офицера», опубликованные в России в 1992 году. Автор считал часть своих дневников безвозвратно утерянной, однако две тетради сохранил служивший в 1919-1924 годах в Польше И.Н. Янцен, внук которого доктор А.Б. Янцен передал их Архиву Русской Эмиграции (Бельгия).
Эти дневники были опубликованы АРЭ в 2011 году в книге:
Столыпин А.А. Дневники 1919-1920 годов. Романовский И.П. Письма 1917-1920 годов. – Москва - Брюссель: Conference Sainte Trinity du Patriarcate de Moscou ASBL; Свято-Екатерининский мужской монастырь, 2011.

г. Новороссийск
28 марта 1919 г.

Пора ехать в Керчь, где находится полк. У высокой пристани на «Стандарте» стоит маленькое судёнышко с тоненькими мачтами и миниатюрной трубой. Рядом с огромным, чернеющим, как туша какого-то исполинского чудовища в вечернем воздухе, корпусом американского транспорта он кажется каким-то хрупким насекомым. На корме золотом блестит надпись «Джигит». На этом-то «Джигите» мне суждено плыть в Керчь. Со мной едет ротмистр Либис Северского полка [10].

Мы сидим уже на палубе «Джигита». В вечернем воздухе, прохладном и чистом, дрожат всевозможные звуки. Из города доносится грохот колёс, гудки пароходов, гудение какого-то мотора. В море, где-то за молом, низким и глубоким басом вызывает кого-то сирена крупного транспорта. А ближе к нам – на молах и пристанях – ещё больше звуков: лязгают якорные цепи, катятся по сходням бочки, скрипят паровые лебёдки, поднимая тюки с товаром.

Солнце уже низко, и море кажется почти чёрным. На его тёмном фоне ослепительной каймой сверкают набережная и ряды светлых и красивых зданий. Город раскинулся по холмам. И последние дома сливаются с грязно-серыми, поросшими кустарником горами. Горы эти скалисты и бесплодны. Их обдувает резкий норд-ост, и мхи на них не растут. Ещё выше - темнеющее небо, на котором зажглись как-то быстро и незаметно первые звёздочки. Небо всё темнеет и темнеет, а воздух делается каким-то странно-прозрачным.

Звуки постепенно замирают, и лишь с берега доносятся отрывки какой-то музыки. Мотива разобрать нельзя. Несколько резких, раздирающих в клочья вечерний тихий воздух гудков – и мы плывём к выходу <из> порта.

Какая ночь! Палуба, озарённая полной луной, тихо и мирно дрожит от машины, словно дышит. В городе зажглись огни, где-то далеко горит на Кавказском берегу маяк. Мы в открытом море. Тихо плещет вода, и мы, как зачарованные, сидим на палубе и тихо говорим о будущем. Но скоро мы замолкаем. В такую ночь можно думать, но говорить не хочется. Только сверкает мелкой рябью море.


г. Керчь
29 марта 1919 г.

Керчь – исторический город. В нём много разных памятников греческого и римского владычества. У моря возвышается невысокая гора, которая называется Митридат. На её вершине построено уже русскими какое-то подобие греческого храма.

Около города много каменоломен, где добывали когда-то лёгкий белый камень, так называемый ракушник, римские каторжники. Камень добывается и теперь, и почти все здания города сделаны из него. Каменоломен несколько: Старо-Карантинские (у деревни того же названия) на берегу моря у крепости, Аджимушкайские (у Брянского завода [11]), Багеровские у станции Багерово (12 вёрст от города) и так называемые Оливинские скалы, около имения Олив.

Каменоломни эти очень любопытны: это целая сеть подземных коридоров, иногда колоссально широких и высоких, взаимно пересекающихся, образующих площади, тупики и целые лабиринты. Вся земля кругом каменоломен изрыта и пестрит выходами, словно кроличьими норами. Иногда эти выходы образуют правильные ряды, иногда (например, в Аджимушкае) они беспорядочно рассыпаны.

Камень ракушник очень хрупок, в изломе ясно заметно, что это морские отложения, состоящие из мириадов мелких раковин. Его пилят огромными неуклюжими пилами. Думал ли я, подъезжая к Керчи, что эти самые каменоломни сыграют в моей жизни такую роль?

Первый наш офицер, которого я встретил в Керчи, был тверец [12] – барон Врангель. Он шёл со взводом к пристани, около которой раскачивался маленький катер. Я обрадовался, увидев его атлетическую фигуру в чёрном бараньем тулупе.

Штаб полка [13] находится в Брянском заводе. Тверцы в крепости, часть наших (3-й эскадрон с Львовым) в Багерове, часть с Тускаевым (4-й эскадрон) в Заводе. Люди все ещё пешие, но в полку всего эскадронов семь, так как к нам пристегнули ещё один Переяславский эскадрон.

Вот состав офицеров Нижегородских эскадронов:

3-й эскадрон

Командир: ротмистр кн. Львов.

Помощник командира: штабс-ротмистр кн. Б. Абашидзе.

Младшие офицеры:

барон Фиркс,

корнет Маклаков,

корнет Гоппер,

корнет Ник. Старосельский,

корнет Люфт,

прапорщик Шарай.

4-й эскадрон

Командир: ротмистр Тускаев.

Помощник: штабс-ротмистр кн. Ю. Абашидзе.

Младшие офицеры:

штабс-ротмистр Лухава,

корнет И. Старосельский,

корнет гр. Мусин-Пушкин,

прапорщик Попов.



Это те офицеры, что тогда были в строю. Кусов Абубекир состоял казначеем. Голицын – командиром дивизии. Полком командовал полковник Попов Северского полка [14]. Я попросился к Львову, но временно попал в 4-й эскадрон, где меньше офицеров.



г. Керчь
3 апреля 1919 г.

Каменоломни вокруг города заняты бандитами; наш полк уже имел с ними столкновение в первые же дни после прибытия из Новороссийска. У нас были потери. Самое печальное – это настроение солдат. Молодёжь составляет лучший элемент, но, с другой стороны, она одинаково легко поддаётся обработке как со стороны офицеров, так и со стороны большевицких агитаторов. А таковые, несомненно, имеются.

Что касается до старых солдат, то среди них большинство смотрит исподлобья на офицеров и, конечно, при первой же возможности перебегут к большевикам. Их держит только страх. Всё это немного напоминает укротителей в клетке с дикими зверями. Стоит укротитель, в одной руке револьвер держит и смотрит в глаза зверю, а сам боится повернуться к нему спиной. Неудачное движение, маленькая рассеянность – и укротитель погиб. Так и здесь. Спят офицеры с винтовкой у изголовья, с револьвером под подушкой и чуть ли не с ручной гранатой на ночном столике. Вечером ставни тщательно запираются и замки у дверей осматриваются. Приятная жизнь, что и говорить.

В эскадроне имеются, конечно, и надёжные люди, но их мало и это, по большей части, или богатые крестьяне Ставропольской губернии или же юнцы-вольноопределяющиеся. Иногда от них узнаешь про подозрительные разговоры в эскадроне, и от этого становится ещё тяжелее на душе.

Все наши денщики – красноармейцы, взятые в плен под Ставрополем, которым была дарована жизнь. У нашего повара Костика совсем вид красноармейца и коммуниста. Его хотели было уже расстрелять, но пощадили ввиду того, что он кондитер (!!!).

Брянский завод, в который я попал, представляет нечто совсем замечательное в смысле оборудования. Домики, в которых живут рабочие, составляют целый городок, чистенький, беленький, с черепичными крышами, с аккуратными огородиками. Есть школа, больницы, приюты, - словом, мы размещены просторно. Офицерское помещение имеет суровый вид: голые койки, винтовки, составленные в углах, шашки, патронташи. Простой огромный стол, скамейки, сделанные из доски, поставленной на два вьюка, - словом, уюта мало.

Все очень обрадовались моему приезду, но я почти ничего не успел рассказать, так как едва я явился <к> командиру полка, как получил приказание пойти в эскадрон, получить винтовку, патроны и идти в бой. Уже через полчаса после моего прибытия в полк я шёл в цепи, которая наступала на Аджимушкайские каменоломни. Цепь была жиденькая и маловнушительная, но в ней были полковники и ротмистры, все с винтовками, карабинами и ручными гранатами. Впрочем, в тот день наступление ничем особенным не окончилось, так как противник отошёл, и наступившая темнота заставила нас вернуться обратно.



г. Керчь
4 апреля 1919 г.

Целый день ловим бычков. Маленькие, с огромной, вдвое больше, туловища хищной головой, они жадно проглатывают сырое мясо, на которое их ловят; глотают крючок целиком. Рыбка препротивная, настоящее маленькое чудовище, какой-то зверёныш из страшной сказки, с выпученными глазами, рядами острых зубов. Рыбная ловля здесь главное занятие, потому что до города далеко, а катера ходят редко.

Сегодня наш эскадрон посылают на станцию Багерово – в подмогу третьему эскадрону.



ст. Багерово
5 апреля 1919 г.

Позиций в Багерове, в сущности, нет. Большевики загнаны внутрь каменоломен, где их трудно достать; мы же занимаем выходы и сторожим их. Правильную осаду каменоломен вести очень трудно, так как для этого требуется гораздо больше людей, нежели имеем мы в своём распоряжении.

Началась Багеровская война с того, что эшелон с 3-м эскадроном был обстрелян уже по пути. Он немедленно спешился и повёл наступление на бандитов, засевших за бруствером из ракушника. Укрытие это оказалось не из удачных: камень настолько мягкий, что наши пули пробивали его свободно и легко.

С проходящего мимо эшелона авиаторов сошло человек 80 и усилило нашу цепь. Красные забрались под землю, но один из офицеров-авиаторов взорвался об собственную ручную гранату. Неосторожным движением руки он задел за предохранитель, что-то щёлкнуло, и граната зашипела… Он не успел её отстегнуть, и она взорвалась. Несчастному разорвало бедро, бок и обожгло всё тело. Он умер спустя час после взрыва, но держался спокойно и с достоинством.

После этого началась правильная осада Багерова, так как только измором и возможно покончить <с врагом> при создавшейся обстановке.



ст. Багерово
6 апреля 1919 г.

Яркий солнечный день. После дождей земля ещё не просохла. Чёрная, влажная и тёплая, она медленно подсыхает под весенними лучами. Урожай в этом году будет богатейший. Травы, мелкие полевые цветочки растут и растут. Кажется, что на глазах почти тянутся эти красные, жёлтые и оранжевые крымские тюльпаны. Мелкие жёлтые и лиловые нарциссы, и ирисы быстро распускаются, цветут, увядают, и на их месте быстро вырастают новые. Как им и не расти: главные условия налицо – влага, солнце и плодороднейшая земля. Местами степь кажется красной от диких тюльпанов.

Среди ещё влажной степи есть более сухие уголки – это возвышенные полянки и холмики. На одном из таких холмиков сидит группа наших офицеров. Вид у них не блестящий. Кто в нескладном тулупе, кто в шинелишке - драной и дырявой. Почти на каждом папаха: или большая, лохматая, как носят осетины, или маленькая, лезгинская. Все загорели от нестерпимо жгучего даже теперь, в начале апреля, крымского солнца.

У Николая Старосельского на синие с лампасами драгунские штаны нашиты леи из какой-то грубой белой материи. Заплат столько, что сразу не понять: на синих ли штанах белые леи или на белых – синие. У всех карабины под рукой и все следят за чем-то внизу под обрывом, куда выходят отверстия подземных ходов. Сидят тихо и прислушиваются внимательно: не зашумит ли что-нибудь внизу – в чёрных подземных переходах. Внизу под землёй, должно быть, холодно, сыро и неуютно. Все слушают и молчат. А над ними в тёмно-синем небе неподвижно висит в прозрачном воздухе и поёт жаворонок.

Вдали показалась кучка людей, идущих от станции. С ними повозка, на которой стоит неуклюжая бочка. Это рабочие и драгуны везут «гостинец» большевикам. Наконец они близко; бочка скатывается на землю. Её осторожно подкатывают к заранее вырытой яме, опускают в неё и сбоку обкладывают большими камнями. Солдаты подрывной команды сбивают топорами обручи, выбивают сверху одну доску, и из сделанного отверстия высыпается мелкозернистый жёлтый порошок. Это мелинит – одно из самых взрывчатых веществ. Вставляют ещё заряд динамита (мелинит трудно взрывается), рассчитывают длину фитиля и наконец зажигают его. Все убегают: сначала солдаты, потом офицеры, наконец, последними – подрывники. Отбегать приходится далеко, ввиду того что в каждой бочке – 12 пудов мелинита, а это доза внушительная.

Все напряжённо ждут. Взрыва всё нет. Наконец все начинают думать, что его не будет совсем. Вдруг словно гигантский чёрный гриб, вздымается в голубом небе колоссальный столб дыма, тяжёлый, кудрявый. Что-то в середине блеснуло, как молния, и глухой, как раскаты грома, оглушительный взрыв сотрясает землю. Струя воздуха, как порыв ветра, обвевает лицо, и где-то наверху пролетают большие и мелкие камни, со свистом врезаясь в мягкую землю.

За первым взрывом раздаются ещё 4-6 взрывов. В одном месте вместо взрыва идёт лишь глухой непроницаемой пеленой чёрный едкий дым. Яркое пламя заметно издали даже днём. Это неудача: мелинит загорелся.

Все кидаются посмотреть результаты взрывов. Среди зелени, свежей весенней травы – груды камней и кучи развороченного щебня окружают огромную воронку. Так как взрыв был сделан с расчётом завалить перекрёсток двух встречных галерей, то результаты получились хорошие – 3 галереи засыпаны основательно. Четвёртая засыпана лишь до половины. Между потолком и грудой обвалившегося щебня осталась чёрная щель. Не дай Бог стать перед этой щелью, много шансов получить пулю в лоб, благо близко.

Во время боёв у каменоломен раненых почти не было. Были больше убитые, и притом больше в голову. За день удаётся сделать 3-4 серии взрывов. Но всё же дело идёт медленно. Иногда на одном месте приходится делать по нескольку взрывов, иногда после взрыва рабочие лопатами засыпают воронки и заваливают пилёным камнем плохо засыпанные выходы. Иногда из коридоров раздаются выстрелы, откуда-то из-под земли выбрасываются ручные гранаты по неосторожно зазевавшимся драгунам. Гремят ответные выстрелы.

Часовые, вернее, наблюдатели удваивают своё внимание, офицеры обходят и проверяют посты.



ст. Багерово
7 апреля 1919 г.

Маленькая комнатка станционного домика битком набита офицерами 3-го и 4-го эскадрона. Спят на диване, рядами на полу. Назойливо стучит аппарат: это говорят между собой станции «Семь Колодцев» и «Керчь».

Большевики уже заняли весь Крым, и фронт проходит уже где-то у станций «Семь Колодцев» и «Ак-Манай». В Азовском и Чёрном морях гремят тяжёлые орудия английских броненосцев и более мелкая артиллерия миноносцев и крейсеров. Против Ак-Манайского фронта действует отряд матроса Дыбенко – начальника Крымской Красной армии.

К счастью, перешеек узкий, и с помощью союзного флота, может быть, удастся удержаться некоторое время. Керчь всё же на всякий случай эвакуируется. Слышно, увозят орудия с крепости. Пароходы с грузами мин, снарядов, бомбомётов и миномётов снуют между Таманью и крепостью и всё никак не могут вывезти огромных запасов снарядов и другого военного имущества. Мелинит, жёлтый и ядовитый, просто бочками выбрасывается в море.

Ежедневно из Ак-Маная слышна артиллерийская стрельба. Это красные пытаются взять двойной ряд наших окопов. А аппарат в нашей комнатке всё стучит и стучит. То бронированный поезд требует себе угля, то едет куда-то поезд с грузом колючей проволоки.

Среди душной атмосферы маленькой комнатки все забываются беспокойным сном. Среди ночной тишины гремит выстрел. За ним ещё другой, третий, и начинается перестрелка. Все вскакивают; сонными глазами отыскивают висящий где-нибудь на гвозде патронташ, надевают его на себя, уже на ходу берут карабин и, ругая врага, ещё раз помешавшего спать, самыми скверными словами, выскакивают по очереди в темноту холодной сырой весенней ночи. Скачут конные; эскадрон, разбирая на ходу винтовки, бегом идёт к постам.

Красные, предвидя неминуемую гибель, делают вылазку. Одного убивают люди 3-го эскадрона, другой ранен. 15 человек конных, выскочивших из-под самого носа вздремнувшего наблюдателя, благополучно скрываются. Досадно. Наблюдателя-казака тут же порют шомполами, чтобы другой раз не зевал.



ст. Багерово
8 апреля 1919 г.

Мне поручают крайне правый фланг Багеровских позиций. Под моим наблюдением три отверстия. Одно «безопасное», то есть почти засыпанное удачным взрывом. Около него бродит на всякий случай один драгун; но это больше для проформы. Это одинаково хорошо понимаю и я, и он. И ходит он небрежно, лениво насвистывая какую-то ставропольскую песенку.

Другая дыра «подозрительная», как решаем мы со Старосельским после тщательного осмотра. Она засыпана лишь наполовину, и можно ожидать и вылазок, и предательских выстрелов. Если подтащить побольше пилёного камня и сбрасывать его с кручи, то скоро перед отверстием образуется завал и он из «подозрительных» перейдёт в разряд «безопасных».

Третье отверстие уже представляет серьёзную опасность. Взрыв, правда, обвалил потолок. Но всё так и ограничилось отверстием в потолке, и выход остался по-прежнему открытым. Здесь одним наблюдателем, пожалуй, отделаться нельзя, и придётся выставить пост из нескольких надёжных людей.

Левее меня находится Маклаков и тоже наблюдает за несколькими отверстиями. Дальше ещё кто-то, а на крайнем левом фланге 3-й эскадрон и Люфт. Там обстановка ещё хуже. Отверстий больше, и взрывы ещё будут производиться долгое время. Там даже выставляются пулемёты.

Скоро темнеет. На соседних постах зажигают костры, и так как у нас имеется солома, то и мы зажигаем её и стараемся как-нибудь скоротать ночь. Хочется спать, а спать нельзя. Холодно. Трава покрывается седой росой, и начинает дуть резкий сырой ветерок с моря.

Костёр слабо поблёскивает, и клубы дыма, смешанного с искрами, уносятся беспрерывно и быстро куда-то вверх, в густую, словно бархатную, ночь. По ассоциации я вспоминаю такие же вереницы искр, быстро уносящихся ветром куда-то в неведомое пространство. Это было в роскошном купе вагона международного общества, который быстро и бесшумно уносил меня среди сырости и тумана северных болот куда-то за границу. Тогда я тоже смотрел, не отрываясь, через покрытое инеем окно, и искры сливались в какую-то причудливую смесь огненных нитей.

Ах, эти путешествия за границу! После серых, пасмурных полей, болот, иссечённых мелким дождём, и лесов, окутанных туманом, попасть в жаркую, залитую неумолимым летним солнцем Италию! Приятно вспоминать прошлое; понемногу мысли путаются, искры всё летят и летят то редкой сетью, то сплошным роем, как маленькие золотые пчёлки.

Когда я просыпаюсь от своей дремоты, то <вижу, что> восток заметно посветлел. Ветерок превратился в настоящий ветер. Костёр превратился в кучу серого пепла. Если потревожить его палкой, то заметно, что он внутри ещё розовый. Полушубок сделался скользким от росы.

Обхожу посты. В утреннем полумраке выходы из каменоломен кажутся зловещими, словно в них притаилась хитрая смерть и поджидает кого-то. Постепенно появляется солнце, и мы отогреваемся. Слева несколько выстрелов. Должно быть, наши бьют маленьких пегих, чёрных с белым кроликов, которые живут в расселинах обветренного камня.

У станции движение. Это прибыли бочки с мелинитом. От нечего делать начинаю изучать «серьёзное» отверстие. Какая-то сила тянет заглянуть в тёмную глубину галереи. Прохожу раз – ничего. Вероятно, в данную минуту под нами никого нет. Что если рискнуть? Весь вопрос в том, как спуститься. Но и этому можно помочь: приносят верёвки, и я спускаюсь вниз. Чувство такое, что вот-вот кто-нибудь схватит за ноги и потащит вниз под землю. Правда, сверху смотрят свои драгуны, и прицелено много драгунских винтовок на всякий случай; но всё же жутко.

Здесь свежо и пахнет какой-то плесенью. Постепенно глаза привыкают к темноте. С того места, где я стою, начинаются три галереи, но в них так темно, что разобрать ничего нельзя. Одна из галерей – совсем низенькая: если войти в неё, то придётся идти нагибаясь.

Как досадно, что кроме спичек у меня ничего нет. Но делать нечего - чиркаю спичку: на мгновение выплывает из мрака низкий шероховатый потолок, местами покрытый копотью; какие-то балки, подпирающие потолок. Пол покрыт обломками, грудами белой пыли, пилёным камнем и щебнем. С трудом перелезаю, но спичка уже потухла. Зажигаю другую и иду дальше. Галерея делается выше и разветвляется вправо и влево. Надо возвращаться обратно, всё равно без факела далеко не уйдёшь, и вдобавок можно легко заблудиться.

На обратном пути захожу в другую галерею. Здесь идти легче – пол ровный, и на нём при слабом свете спички заметны следы колёс и даже – что уже интересно - пребывания лошадей: навоз и т.д. Местами сено и свежая солома.

Последняя спичка догорела, и в темноте я наталкиваюсь грудью на что-то твёрдое и острое: невольно вздрогнув от неожиданности, я ощущаю рукой неизвестный предмет. Оказывается, дышло. Держась за него, дохожу и до самого экипажа: вероятно, тачанка, хотя в темноте сразу и не поймёшь. Дальше идти не рискую: раз есть тачанка и лошадь, значит, есть и люди. А с людьми что-то неохота встречаться.

Постепенно галерея светлеет. Выход уже близко. Вот и клочок голубого неба; ещё несколько шагов и я останавливаюсь, ослеплённый ослепительным солнечным светом. Сколько звуков, запахов и света после могильной тишины и сырости подземелья! Тут и людской разговор, и ржание лошадей, и пение жаворонка. Милые звуки живой светлой весенней земли. Какой радостной музыкой звучат песни кузнечиков, и как легко дышит грудь степным воздухом! Но раз начал рисковать, то останавливаться нельзя. Буду возобновлять разведку, но уже в большем масштабе: возьму людей, факелы и лампы.

Всё необходимое приносят со станции, и мы один за другим спускаемся вниз. У всех драгун лица серьёзные – на них, видно, сильно действует окружающая тьма, воздух, кажущийся ледяным после солнечного припёка, шорох капающей где-то в темноте воды и тишина, которая после громких разговоров снова окружила нас, ещё более мертвенная и зловещая.

Вот разгорелись факелы, и сразу стало как-то веселей. Высокий свод, облитый розовым светом, не давит уже больше, как могильная плита, не стало больше подозрительных тёмных углов, где мерещатся засады и направленные против вас дула винтовок. Со мной идут кн. Львов, Маклаков и Фиркс с Николаем Старосельским. Вано Старосельский почему-то остался наверху.

Мне это не особенно нравится: с одной стороны, толпа людей, освещённая ярким светом; с другой стороны, бандиты, может быть, спрятанные за надёжным прикрытием и неуязвимые в темноте. Впереди идёт цепь офицеров и наиболее храбрых солдат. Факел придерживается немного сзади. Сначала делается перебежка от одного угла до следующего, от одного поворота до другого, затем уже идут «главные силы». Винтовки держатся наизготовке, все напряжённо вслушиваются, глаза впиваются в полумрак. Говорят еле слышным шёпотом, и только шум скатившегося камня да полузаглушённое ругательство, от времени до времени раздающееся, когда кто-нибудь спотыкается, нарушают тишину.

Скоро натыкаемся не на одну, а на целых пять тачанок. Ликование большое: в полку острая нужда в разных повозках. Все понемногу увлекаются, и только два-три драгуна определённо трусят. Глаза у них выпучены и руки дрожат; при каждом внезапном звуке они вздрагивают. Да и среди гг. офицеров есть некоторые, в поведении которых чувствуется неуверенность.

Да, вправду говоря, обстановка не совсем обычная, и я понимаю, что на некоторых она может подействовать удручающе. Про себя могу смело сказать, что ни одной минуты не испытывал страха и что бывали случаи гораздо менее опасные, где я боялся. Странно, но это так.



ст. Багерово
Апрель 1919 г. [15]

Пример оказался удачным. Теперь по всему фронту Багеровских каменоломен идёт усиленная разведка. Уже большинство ближайших коридоров изучены, и они считаются более или менее безопасными.

Появились специальные факелы: круглые свёртки просмолённого каната, навешанные на палки. Когда их зажигают, то канатная спираль медленно разворачивается и горит приблизительно в течение получаса - двадцати минут.

Да не только специальные приспособления появились – появилась своя специальная тактика: тактика подземной войны. Взрывы делаются строго систематически: ни один из зарядов мелинита не пропадает даром. Даже самые разведки больше не производятся из простого любопытства, а по строго определённому плану. Ежедневно партии любителей сильных ощущений или просто драгун, жаждущих найти «деньгу» или какое-либо имущество, спускаются в тёмные глубины и рыщут при свете факелов, открывая каждый день всё новые и новые галереи.

Партия в составе 10-15 человек с Львовым, Николаем Старосельским и мной спустилась вниз <в> шахту, где я делал первую свою разведку. После нескольких поворотов мы наткнулись на насыпь, немного не доходящую до потолка. Мы вскарабкались по осыпающемуся склону и очутились в новой галерее, ещё дотоле не исследованной. Какой-то предмет, брошенный на камни, обратил на себя наше внимание. Подозвали факел. Перед нами, раскинув окровавленные руки, лежал труп, очевидно, убитого при первом ещё наступлении большевика. С него сняли сапоги и штаны (пригодится, мол, ещё…) и пошли дальше.

Мелкие галереи соединились вместе и образовали большую подземную улицу. На земле многочисленные следы: мы удвоили предосторожность. Меня выслали немного вперёд. Я дошёл до крутого поворота и осторожно, вершок за вершком, высунул голову и заглянул за угол. Заглянул и замер, затаив дыхание. Впереди, шагах в 100, на стене виднелась маленькая лампочка. Её тихий, мерцающий, как звёздочка, свет слабо озарял закопчённую стену и часть коридора. Дальше виднелось в полутьме нечто похожее не то на каменную стенку, не то на завал с бойницами. Расчёт ясный и верный: когда мы поравняемся с лампочкой и будем освещены, до окопчика останется шагов 100 и по нам будет удобно дать залп из темноты. А до окопа можно дойти, только миновав лампу. Просто и удобно.

Я тихо отполз назад и подозвал Львова. Факел был отослан назад, и мы со Львовым в полной темноте поползли, взяли ещё патронов и на коленях двинулись к лампочке. Проползли шагов тридцать, потом легли и стали внимательно смотреть. Говорили так тихо, что сами еле слышали свои слова, и только слышалось биение сердца, которое, казалось, заполняло своим размеренным звуком самые своды галереи.

Наконец-то дошли до «них». А уже думали, что внизу никого нет: неисследованными оказались только самые глубокие ходы, которые, по словам жителей, доходят почти до самого полотна железной дороги и под самую станцию. Двигаться дальше было немыслимо. И так мы уже зарвались, и сделай мы какой-либо шум, в ответ самый воздух, наверное, задрожал бы от выстрелов. Воображаю, какая паника поднялась бы.

На днях две наши партии встретились под землёй, и кто-то выстрелил. Я видел потом драгун, бывших при этой встрече: они были все оборваны об острые выступы скал, рожи были в ссадинах и кровоподтёках. Видно, бежали без оглядки, падая друг на друга, сшибая с ног один другого в темноте, так как факел упал в самом начале суматохи и погас… «Мы лбом стены прошибали», - рассказывал мне потом один из доблестных участников этой экспедиции. И действительно, вид у них был именно такой, что они «стены лбом прошибали».

Решено устроить внутренний взрыв, чтобы замуровать навсегда тех, что сидели за лампочкой, которую мы видели вчера. Итак, опять спустились вниз, преодолели насыпь, миновали труп, прошли длинную галерею и дошли до того поворота, где вчера мерцал на стене огонёк. Его уже больше нет. Когда мы подошли, то увидели только кольцо в стене да немного копоти. Дальше, действительно, дорогу заграждала стенка, сложенная из камней, но сегодня там никого уже не было. Разбойники решили ещё отойти назад. Поэтому <мы> двинулись дальше.

Вслед за цепью дозорных шёл драгун с факелом и прикрытием, ещё немного сзади шёл второй факел и с грохотом катились восемь огромных бочек с мелинитом. На крутом спуске одна из бочек вырвалась и покатилась вниз, прыгая с уступа на уступ. У всех захватило дыхание: а вдруг возьмёт да и… Дальше даже думать было страшно. Ещё два-три скачка – и бочка со страшной силой ударилась о каменную стену, стенки её развалились, и густой волной хлынул жёлтый, едкий, дерущий горло мелинит. Отделались кашлем – и то слава Богу.

Наконец дошли до круглой подземной залы, откуда шло три хода. Решено сорвать и завалить одним ударом три выхода. Из бочек делают настоящую пирамиду. В серёдку вставляют пуд динамита, и фитиль рассчитывается на 25 минут.

Если большевики обстреляют бочки, то от нас мало что останется. Поэтому вперёд иду я с Фирксом, Гоппером и Николаем Старосельским. Факел сзади, так что мы в полной темноте лежим в мягкой белой пыли. Тесно и неудобно. Кто-то наступает кому-то на ногу, и чья-то увесистая винтовка дружески хлопнула меня по черепу. Сзади что-то рубят и перетаскивают бочки с места на место – видно, никак не удаётся установить их как следует, а время между тем идёт.

Наконец нам передают оттуда, что фитиль уже тлеет. Наступает торжественная минута. Надо пройти мимо бочек с горящим фитилём, не торопясь, не мешая друг другу, затем пройти по нескольким галереям, не перепутав повороты, подняться до того места, где лежит труп, ещё раз повернуть, перелезть через высокую насыпь где-то под самым потолком, причём надо проходить гуськом, опять-таки не торопясь, наконец ещё немного пройти и выбраться на волю.

У наших солдат имеются полоски бездымного пороха, они жгут его по дороге - и всё наше шествие принимает какой-то фантастический феерический вид. Всюду горят огоньки, чёрные силуэты мелькают, перепрыгивают через камни, и тени от них дрожат на белых сводах. Стоящий около бочек солдат подрывной команды дрожащим голосом убеждает не торопиться и идти спокойно, но почему-то кажется, что он сам с удовольствием ушёл бы от этих бочек.

Вот мы около выхода, и вечерний воздух несёт с собой запах степных цветов. Должно быть, мы долго возились под землёй, потому что уже поздно. Отойдя шагов триста, усаживаемся на траве и ждём. Капитан Червинов, устроитель всех взрывов, видимо, волнуется. Он поминутно вытаскивает часы и смотрит, сколько ещё минут осталось до взрыва: может быть много неожиданностей. Фитиль под землёй может гореть медленнее, чем на ветру. Наконец, если красные видели или угадали всю комбинацию, кто-нибудь посмелее из них мог броситься, благо, было время, и вырвать горящий фитиль. Мало ли какие комбинации могли произойти.

Проходят установленные 25 минут. Все глаза устремлены на то место, где, по расчётам, под землёй догорает фитиль. Некоторые думают, что слой земли будет пробит, другие считают толщу земли слишком значительной. Наконец прошло уже 30-35 минут. Взрыва всё нет. Червинов даже побледнел. Его самолюбие специалиста задето. И тут, как назло, уже пускаются разные шуточки насчёт опытности наших молодых офицеров-подрывников. Глухой гул, как далёкий раскат грома, проносится под землёй. Из всех отверстий вырываются клубы серого дыма. Любопытно, что дым одновременно выбрасывается из далёких и ближайших к месту взрыва отверстий. Это говорит о силе взрыва.

Сразу входить нельзя, потому что кроме бочек мелинита мы установили ещё одиннадцать снарядов с удушливым газом. Снаряды эти довольно крупного калибра и выкрашены, в отличие от простых, в голубой цвет.

Надо проверить результаты подземного взрыва; на всякий случай берём с собой намоченные водой носовые платки как некоторую защиту от газов: на случай, если они ещё не испарились. Уже недалеко от входа мы замечаем, что пол, стены и потолок покрыты густым слоем копоти и сажи. Плохо, должно быть, пришлось гг. большевикам!

Чем ближе к месту взрыва, тем больше разрушений. Местами обвалы, почти всюду отдельные камни отвалились от потолка и загромождают проход. Огромная балка, поддерживающая потолок, лежит уже сбоку. Вот и место взрыва. Подрывники определённо недовольны: по неизвестным причинам подземные взрывы плохо нам удаются. Вероятно, мы недостаточно покрывали бочки камнями и щебнем, и газ, не встречая сопротивления, производит мало разрушения. Ведь как-никак, а 76 пудов мелинита + 1 пуд динамита – это порция недурная. Правда, стены обвалились, потолок обрушился и несколько кубических саженей камня свалились сверху. Но всё же главное не достигнуто: галереи имеют сообщение с остальными ходами.

Но что это? На чёрном, бархатном фоне копоти, покрывающей дно, ясно и отчётливо видны следы ног. Да, это ясно: здесь проходило несколько человек. Один след, маленький и лёгкий, похож на отпечаток женской ноги. Мы кидаемся по свежим ещё следам.

Вверх-вниз по галереям, не пропуская ни одной ветки, идут наши люди, забыв даже наши обычные предосторожности. Вот уже пройдено всё, что было раньше изучено. Мы идём всё ниже и ниже под землю. Становится душно, и трудно дышится. Сыростью и плесенью покрыты все вещи, брошенные большевиками. Вот комната, где они недавно ещё жили. Пол густо устлан сеном. Посередине сооружён род какого-то каменного стола. На нём хороший светлого дерева безрупорный граммофон. Рядом ящик с целой грудой пластинок, дальше кофий, какие-то тряпки, мешки и много всякой дряни, на которую жадно набрасываются наши драгуны. Много разных подушек и перин: видно, разбойники любили сладко поспать. Но всё это пропитано сыростью, и трудно себе представить, как могли люди жить здесь в таких тяжёлых условиях. Я бы не выдержал и четырёх дней и либо выбежал бы наружу под пули, либо рехнулся бы.

Наконец мы забрались совсем далеко под землю. Факелы дымно горели, и горящая смола капала на землю, продолжая тлеть. Вдруг один факел загорается целиком – это досадно: теперь он сгорит в пять минут, а нам надо ещё выбраться наружу. Сколько у нас запасных факелов? Ещё один! Это уже совсем плохо. Стараемся ориентироваться, но это нелегко.

Через пять минут после того как мы прошли, по крайней мере, через десять закоулков, галерей и поворотов, похожих друг на друга, как двойники, становится совершенно ясно, что мы заблудились и что, пожалуй, опять вернулись на старое место. Да, так оно и есть: вот на стене нарисован грубо и аляповато огромный паровоз, а рядом неприличные рисунки; я помню, мы уже проходили мимо них. А может быть, был в другом месте подобный же рисунок? Кто их разберёт!

Факел догорает. У всех на душе становится как-то нехорошо, и где-то шевелится ещё неосознанный, только предугадываемый страх. Пока это ещё только беспокойство и нервность. Все наперерыв дают разные советы и делают всевозможные предположения. Одни советуют идти направо, другие – налево; при этом все готовы дать головы на отсечение, что именно их предположение правильно.

Надо взять солдат в руки, и это делает Львов. Голос у него властный, твёрдый, как сталь, и совершенно спокойный, даже слишком спокойный, и по этому именно излишку спокойствия я понимаю, что и он волнуется, но драгуны в таких тонкостях не разбираются. Все умолкают. Толпы больше нет, а есть солдаты и во главе их – вождь. Все тихо садятся в полукруглой пещере. Остаток факела дают Фирксу: он найдёт выход, так как один идёт быстрее, чем толпа; достанет факелов и вернётся. Мы же потушили остаток второго факела – это и экономно, и безопасно – и будем ждать в полном безмолвии и в полном мраке. Фиркс быстро уходит. Свет от его факела быстро удаляется, гаснет где-то за многочисленными поворотами и наконец исчезает вовсе.

Полный мрак и тишина. Изредка кто-нибудь вздохнёт потихоньку, да скатится из-под ноги камешек. Проходит пять минут. На самом деле, кажется, что прошло, по крайней мере, полчаса. Хочется курить, но нельзя. Проходит десять минут. Нервы у всех натянулись, хочется встать во весь рост и громко крикнуть.

Вдруг вдали что-то как будто промелькнуло – или это только показалось? Проходит ещё 3 минуты. Опять, теперь уже явственно, мелькнул слабый отблеск. Это факел. Но чей? Слышны шаги, и появляется Фиркс и с ним драгун с запасными факелами. Мы быстро встаём и снова двигаемся вперёд. Поворот за поворотом мелькают белые внутренности земли, словно гигантские кишки, переплетённые, как змеи, с жуткими пещерами, обрывами и завалами.

Наконец, измученные, израненные, с ноющими ногами и исцарапанными руками, мы добираемся до какого-то слабого света. Словно серебряная нить, тянется тонкий, как жало, луч света откуда-то сверху. Это, очевидно, заваленное взрывом отверстие. Искать ли новое, не взорванное, или раскопать это и выбраться? Последнее вернее. Начинаем отваливать огромные камни. Пот льёт ручьями. Под землёй трудно дышать и работать.

Наверху молчание. Если там есть наш часовой, он, очевидно, думает, что под ним копошатся бандиты. Вот уже готово отверстие величиной с лисью нору. Мы кричим: сверху отвечают, но по голосу видно, что не верят нам, думают, что это товарищи «врут». Первым ползёт Маклаков, с трудом протискивается, и его ноги исчезают где-то под потолком. Выходим поодиночке. Уже вечереет; после духоты и копоти факелов кажется холодно, и странным кажется ветер после подземной тиши. На этот раз выбрались благополучно.



Багерово
Апрель, 1919 г.

Эскадрон уходит из Багерова в Керченскую Крепость. Я и корнет Старосельский 1-й остались со взводом 4-го эскадрона для охраны станции и наблюдения за разрушенными и покинутыми каменоломнями. Официально считается, что в них больше никого нет.

Это официально. А неофициально все прекрасно знают, что во время вылазок удрало не более 15-20 человек, что убито человек 10 и что остальные 50-60 человек никак не могли испариться в воздухе. А если не испарились – значит, остались внутри: спрятались где-нибудь внутри каких-нибудь отдалённых тупиков, замуровались где-нибудь в глухой боковой галерее. Ведь есть ещё очень мало исследованные углы. Например, вчера, гуляя по лугам, набрёл на брошенные разработки того же камня в ; версты правее наших ломок. Кто знает, быть может, эти шахты соединены с другими? Вход в них запирается массивными чугунными воротами и вдобавок сверху надпись: «Опасно! Вход воспрещается».

Невзирая на это, любопытство толкнуло меня влезть и в эти галереи. С трудом открыл я тяжёлые и ржавые ворота и начал исследование ходов. Потолок в них гораздо ниже, и вообще они значительно хуже и мрачнее Багеровских.

Вернувшись со станции, я подвергся настоящему нападению со стороны телеграфиста. Этот несколько робкий господин решил во что бы то ни стало исследовать каменоломни в надежде найти зарытые разбойниками деньги. Клад – это его id;e fixe [16]. Она не даёт ему покоя ни днём, ни ночью. Ему мерещатся толстые кипы керенок и слитки золота, защемлённые где-нибудь в узком отверстии между камнями и тщательно засыпанные пылью. Но всему мешает его трусость. Мысль остаться одному под землёй никак не укладывается ему в голову. И поэтому он умоляет меня сопровождать его во время его расследований. Что же, идти так идти.

Я уже совсем свыкся с подземным царством и чувствую себя как дома в его извилинах. Через пять минут мы уже шли в направлении подземного взрыва. Это самое опасное место в смысле обвалов, могущих произойти после взрыва. Огромные балки, местами поддерживавшие потолок, почти все опрокинуты, и потолок весь покрыт зловещими трещинами. Нет-нет, да и обвалится огромная глыба весом в несколько тонн.

То и дело приходится карабкаться через такие обвалы.

Вот мы достигли той комнаты, где когда-то нашли граммофон и другое барахло. Всё покрыто пятнами сырости. На стене висит не то окорок ветчины, не то ляжка барана, - разобрать трудно: мясо, словно каким-то белым пухом, покрыто густым слоем плесени. Телеграфист роет, ища свой мифический клад, а я сажусь на камень и закуриваю. Наши тени колеблются по стенам, и огонь воткнутого между камнями факела дрожит, роняя жгучие огненные слёзы на землю.

Я начинаю прислушиваться, потому что слабый, почти неуловимый звук достиг моего слуха. Может быть, это просто воображение. Телеграфист – тот ничего не слышал; он продолжает свои безуспешные поиски. Но через пять минут тот же звук снова слышится, но как будто сильнее. Телеграфист тоже настораживается и прекращает свою возню. Мы оба напряжённо слушаем, но кроме шипения смоляного факела да биения собственного сердца не слышно ничего.

Вдруг телеграфист бледнеет. Кровь постепенно покидает его щёки; самые губы его зеленеют, и в круглых, как у курицы, глазах появляется выражение животного страха. Тот же звук, напоминающий шаги большой толпы, уже явственно доносится из отдалённых галерей. Да, ошибиться нельзя: идут, и притом идут в нашем направлении, и, в довершение всего, их много. Наши драгуны все разосланы за скотом, да вдобавок они теперь по галереям не ходят. Я быстро вскакиваю и тушу факел. Надо защищаться – уходить уже поздно. Мой сосед только мигает, я отталкиваю его в сторону и наваливаю что-то вроде каменной стены. В темноте спотыкаюсь, царапаю себе руки, но надо спешить. Патроны, высыпанные из подсумка, лежат в темноте под рукой. Винтовка немного дрожит в руке, но не беда, ведь весь вопрос в первых выстрелах. Или они побегут, или мне смерть.

Гул приближается; слышен лязг какого-то металла или оружия и шум многочисленных шагов. Блеснул за поворотом факел. Я становлюсь на колени и целюсь. Целюсь медленно и внимательно. Ярко блеснул огонь и осветил несколько лохматых голов. Это не драгуны, но, по-видимому, и не «товарищи», так как оружия у них нет. Я облегчённо вздыхаю и во весь рост встаю на гребне своего самодельного окопа. Эффект получается потрясающий: при виде вооружённого человека, вылезающего из темноты, толпа в ужасе пятится назад. Насилу выясняю, что это железнодорожные рабочие тоже ищут «клада». То, что я принял за звон штыков или другого оружия, оказывается, были просто безобидные заступы и кирки.

Это хороший урок для вас, г-н телеграфист, и уже не знаю, как вы заснёте в эту ночь после переживаний, которые выпали сегодня на вашу долю.

_________________
Изображение Изображение Я В контакте.


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Керчь в Гражданскую Войну.
СообщениеСообщение добавлено...: 27 окт 2011, 23:32 
В сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 17866
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 3653 раз.
Поблагодарили: 5995 раз.
Пункты репутации: 75
ст. Багерово
Апрель, 1919 г.

Солнце, горячее, как огонь, жарко печёт и как будто ядовитым жалом впивается в кожу. Мы со Старосельским лежим на бурках в густой траве железнодорожного откоса. По спокойному тёмно-голубому, как старинная китайская эмаль, небу плывут пухлые, как пена, и ослепительно-белые облака. Трава под жарким солнцем разморилась и издаёт крепкий, как вино, запах. Среди цветов шныряют во все стороны тысячи разных насекомых и стрекочут кузнечики. От этого жара хочется пить, и густая кровь с силой бьётся в висках. Пора в тень, если не хочешь получить солнечного удара.

С северной стороны, где есть немного тени от стены здания и жалких акаций, кипит работа. Мои драгуны выделывают папахи из шкурок молодых барашков. Шкурка эта называется курпеем. Ежедневно я посылаю за барашками. Их приводят, связанных за ноги, маленьких, жалостных в своей беспомощности, и тут же режут. Режут и варят суп, густой, вкусный и жирный. Суп этот повторяется изо дня в день, курпеев набирается всё больше и больше. Придётся и мне выбрать себе шкурку получше и обделать её. Для этого надо ехать к помещику Марченко. У него хорошая порода овец и вообще хороший хутор. Сам он из простых крестьян.

В поле, заросшем полынью и разными душистыми степными травами, пасётся крупная отара. При нашем приближении она шарахается в противоположную сторону. Мы обходим отару с противоположной стороны, глазами выбираем себе жертву совершенно так, как ястреб неподвижно высматривает свою добычу, и разом бросаемся в атаку. Овцы рассыпаются во все стороны. Их жирные курдюки смешно взлетают вверх при каждом прыжке, а мелкие ягнята несутся на своих ещё не совсем окрепших ногах. Они ловко увёртываются в последнюю минуту, и поймать их нелегко. Местные чабаны очень удачно ловят их длинной палкой, загнутой на одном конце.

Курпей посыпается солью, скоблится, смазывается кислым молоком, сушится на солнце; снова – уже окончательно – тщательно выскабливается ножом и в таком виде приблизительно годен для шитья папах. Подкладкой для папахи будет служить мелинитовый мешок, верхом – большевицкие штаны. Шикарно, не правда ли?



Керчь. Крепость
Апрель 1919 г.

Я не выдержал багеровской скуки и коварно бежал в крепость, оставив бедного Старосельского в его уединении. Удрал в город, сел в катер, который совершает регулярные рейсы между крепостью и городом, и поехал.

Эти путешествия на катере для меня одно сплошное наслаждение. В то время как в городе душно и пыльно, в бухте всегда бывает прохладно от мягкого морского ветерка. Постепенно город удаляется. Бухта разворачивается во всём своём великолепии, как будто охваченная двумя огромными каменными лапами: с одной стороны блестят светлыми тонами, как лёгкие минареты какого-нибудь сказочного города, трубы Брянского завода; с другой – на фоне пылающего вечернего неба тёмной и массивной массой вырезываются крепость и мыс. Вырисовывается словно какое-то уснувшее на берегу воды чудовище. Греческий храм на Митридате словно висит в воздухе, так светлы и легки его белые, как снег, колонны. Красиво, что и говорить.

В бухте всегда качает; иногда большая волна с силой ударяется о борт катера, и солёные брызги ударяют в разгорячённое ветром и солнцем лицо. Крепость словно вырастает из воды… Со стороны бухты в ней нет ничего воинственного и грозного. Высокий мыс с крутыми почти отвесными склонами, поросшими густой ярко-зелёной травой. Наверху ряд беленьких длинных каменных зданий: не то немецкая колонка, не то казармы какого-нибудь полка. Между домиками растут деревья, и их пышные кроны видны из-за крыш.

У Крепостной пристани беспрерывное оживление: в ожидании погрузки стоят какие-то орудия крепостного, скорее, типа; кучи каких-то тюков, горы ящиков со снарядами крупного калибра; ящики большого формата, в которых мирно лежат смертоносные мины, толстые, выпуклые, как какие-то жирные свинки. Всюду стоят часовые, охраняя военное имущество.

У пристани, болтаясь в воде, словно поплавки, качаются разных размеров и сортов суда. Здесь и интендантская баржа «Дон», полная самого соблазнительного груза, и другая баржа, прибывшая из Тамани с грузом сена и соломы, и много разных баркасов, катеров, парусников и пароходов. Пристать к самой пристани немыслимо, приходится стать бок о бок с каким-то судном и перебираться по доскам на берег. Пройдя каменный мол, миновав караульное помещение, где по телефону дают из самой крепости пропуски, приходится круто взбираться вверх.

Сперва кажется прямо немыслимо преодолеть такую крутизну, но вскоре по узенькой тропиночке пробираешься на самый верх. Оттуда дивный вид на город и противоположную оконечность бухты, на мыс Еникале, где по ночам блестит огонь маяка, и Брянский завод. Вдали, отделённый голубым, как старая персидская бирюза, проливом, виднеется крутой таманский берег.

Но уже темнеет. Окна крепостных зданий блестят сквозь чёрное кружево сиреневых кустов, и оттуда слышны звуки какого-то вальса. Это наш граммофон, извлечённый из недр багеровских галерей. Репертуар, впрочем, довольно хамский, как и следовало ожидать. Есть только романсы Тамары, несколько отрывков из «Риголетто», «Травиаты» и «Пиковой Дамы». Остальное – сплошь типичные для кабаков, чайных и других «злачных мест» (не буду их перечислять) вещицы. Но и то хорошо.

Из чёрной бархатной ночи вхожу в ярко освещённую большую комнату: свет ослепляет меня, гам и смех на секунду оглушают… Не унывают наши нижегородцы! За огромным столом сидит весёлая компания: Голицын, Львов, оба Абашидзе, оба Старосельские, Фиркс, Гоппер, Маклаков, Люфт и прапорщик Шарай. На столе дымятся какие-то котлеты и неизменное украшение керченских ужинов – знаменитые бычки: маленькие, хрустящие, похожие на каких-то поджаренных чёртиков из преисподней.

Хозяином собрания является Николай Старосельский. Он, несмотря на свою молодость, оказался многоопытным и мудрым, и наших скудных средств всё-таки хватает на стол. Ведь мы получаем по 250-300 рублей! А обед стоит в ресторане, самое меньшее, рублей 25!

За столом гам и шум: вспоминают багеровские страхи и ужасы, острят и смеются. Сколько ещё молодости, энергии и жизненных сил во всех этих людях! Полуодетые, окружённые подозрительным составом солдат, без денег, рискуя ежеминутно жизнью, они ни минуты не унывают и твёрдо верят в будущее!! Да, с таким офицерством – простым, храбрым и весёлым – можно надеяться на успех.





Керчь. Крепость
Апрель 1919 г.

Сквозь огромные окна нашей общей комнаты льётся яркий солнечный свет. Пора вставать и идти осмотреть нашу новую крепость; кто знает, сколько времени придётся в ней прожить?

Крепость нашу уже давно сдали в архив. Против современной артиллерии и теперешнего способа ведения войны она уже никуда не годится, но в своё время это была грозная сила. Сколько денег было потрачено на неё в своё время! Входят в неё через несколько ворот: Морские, Южные, Северные и Старо-Карантинские. На каждых имеется караул от нашего полка, так как кроме нас в крепости войсковых частей не имеется. Вся крепость состоит из бесконечного числа самых разнообразных фортов, эскарпов [17], контрэскарпов, лютетов [18] галерей, ходов сообщений, батарей, укрытий и других страшных и воинственных сооружений.

Впрочем, все эти сооружения теперь имеют какой-то особый добродушный и мирный вид: такой отпечаток бывает у старых отставных вояк. По валам и рвам бегают, озабоченно разыскивая себе пропитание, куры; в укрытиях, куда стекает влага и потому растёт особенно пышная трава, пасутся лошади и коровы. На грозных 9-дюймовых орудиях, когда-то сеявших (а может быть, и нет – чёрт их там знает) смерть, весело и задорно чирикают воробьи, а кругом, воркуя и ухаживая с остервенением друг за другом, гуляют по бетонным площадкам голуби.

Вся земля на площади крепости изрыта и ископана. Там, где было ровное место, появились огромные впадины и целые искусственные долины; там, где были холмы, так или иначе «неуместные», они исчезли и появились там, где раньше их не было. Самый грозный форт – форт, обращённый к суше в сторону деревни Старый Карантин - называется «Форт Тотлебен» в честь его строителя, знаменитого генерала Тотлебена. Он, самый высокий из фортов, окружён всевозможными редутами и изрыт колоссальными подземными казематами.

Против Таманского перешейка обращена так называемая 17-орудийная батарея, составленная из пушек крупного калибра. Чтобы неприятельский флот был принуждён проходить под огнём крепостной артиллерии, Таманская коса была в своё время искусственно продолжена в море и удлинена. Все склоны валов и редутов теперь густо покрыты зелёной густой травой, и издали трудно угадать, что имеешь перед глазами грозную крепость.

В своё время всё было прекрасно оборудовано и устроено. Да и теперь имеются радиотелеграфная, телефонная и электрическая станции, бани, лазарет и другие учреждения. Офицерские флигеля, помещения для людей, церковь и собрание прекрасно устроены.



Керчь. Крепость
Апрель 1919 г.

Жизнь наша в крепости течёт однообразно и тихо: ловля бычков, утренние занятия с драгунами, стрельба в цель, изредка поездки в город. А вечером, когда ясная и спокойная луна величаво совершает свой путь и гладкое, как зеркало, море чернеет, как бездна, мы выходим и просиживаем до поздней ночи.

Как прекрасны это крымские ночи! Сирень покрыта гроздьями душистых цветов. От их тяжести гибкие ветви томно сгибаются, словно в сладостном изнеможении. Тепло, и душно, и полно разных ароматов. В такие ночи, ночи влюблённых, думается о прошлом, вспоминаются забытые поцелуи и слова, и другие такие же ночи, когда та же величавая луна тихо свершала свой путь и роняла в чёрную воду тяжёлые серебряные слёзы, и так же сгибались ветви сирени до самой земли, не в силах преодолеть дремотных чар южной ночи. Хорошо и спокойно.



Керчь. Крепость
Апрель 1919 г.

В то время как я был ещё в Багерове с взводом, в области Старо-Карантинских каменоломен произошёл маленький бой. Трудно было разобрать, в чём именно было дело: кто-то в кого-то стрелял, кто-то от кого-то удирал, и в результате наш конный взвод (единственный в полку) под командой Б. Абашидзе напоролся на «товарищей», был обстрелян, и взводный Воронков попал в плен к «товарищам». «Товарищи» утащили его в свои норы, и всё, казалось, на том и кончилось. Но Воронков был парень не промах: старый драгун, бывший наездником 5-го эскадрона в полку, он стал задумывать бегство. Первые минуты его плена были трагичны. Его хотели расстрелять (увидев погоны подпрапорщика), затем посадили в совершенно тёмный тупик. Так просидел он с другими пленниками в сырой гнилой тьме, получая сухой хлеб и вонючую воду. Потом его заставили выполнять всевозможную чёрную работу: копать, вывозить лошадиный навоз из подземных конюшен, где томилось в бездействии около 25-ти лошадей, чистить людские помещения и т.д.

Он работал старательно, присматривался и запоминал. Постепенно он изучил расположение ходов, наизусть знал, где находятся часовые, штабы, канцелярии и прочие учреждения и, что лучше, вошёл в полное доверие к «товарищам». Через неделю приблизительно ввиду его распорядительности и ума он был назначен взводным и получил полную свободу. Им стали пользоваться как орудием пропаганды и заставили написать несколько писем в эскадрон, в которых он убеждал наших переходить в каменоломни и перебить офицеров.

Письма эти дошли, были прочтены, обсуждены и… об них Львову никто не доложил. Не доложили, во-первых, из боязни, во-вторых, по личным соображениям. Всё это пустяки: что люди сомневаются в нашей победе – это я знал; что они из трусости не выдадут изменников – это я тоже знал. Но что Янченко, краса и гордость эскадрона, любимец Б. Абашидзе, строгий взводный, лихой солдат типа нижегородцев старого полка, запевала, балагур, ничего общего с типом «товарища» не имеющий, чтобы, повторяю, Янченко изменил – этого ни я, ни кто-либо из офицеров не мог предположить. А он не только изменил, собираясь бежать, но даже был главным оратором, организатором переговоров и главарём предполагаемого восстания!!!

Когда мы узнали, что Янченко, пронюхав о двойной игре Воронкова и его бегстве, перебежал в Карантин, - мы только молча посмотрели друг на друга и беспомощно развели руками. Уж ежели он выкинул такой номер, то на кого же надеяться? Ведь так и друг другу в будущем доверять нельзя! Возьмёт Львов да и передастся «товарищам»; или Маклаков окажется отъявленным коммунистом и организатором подпольной борьбы! Всё теперь возможно, и нет таких невероятных и нелепых предположений, которые не имели бы шансов осуществиться.

Ужас, сплошной ужас! Но бороться надо. Без борьбы мы не сдадимся, и как беспомощных детей нас не перевяжут… Нет, этому не бывать!



Керчь. Крепость
Апрель 1919 г.

У дверей и окон пустой и пыльной комнаты стоят на часах гимназисты местной команды с винтовками в руках. Кроме стола и стула, на котором сидит князь Львов, нет никакой другой мебели. В комнате напряжённое молчание. Львов мрачно попыхивает своей неразлучной трубкой, и в его глазах порой такое выражение непреклонной решимости и жестокости, что делается жутко. Рядом с ним стоят штабс-ротмистр Лухава, Фиркс, Люфт и корнет Попов. В руках у них арапники и нагайки, толстые, узловатые и крепкие.

Я стою у окна с винтовкой и с некоторым замиранием сердца жду, что будет дальше. Перед Львовым стоит бледный, как полотно, человек с взъерошенными волосами. Это Несенов – драгун 3-го эскадрона. По глазам его можно понять, что он догадывается, что пощады не будет, что будет страшная пытка, что впереди, вероятно, смерть, но он ничего не скажет, не выдаст себя ни единым словом, будет отнекиваться от всего. Потому что сознайся он в соучастии к заговору Янченко, тогда смерть очевидна, а так… Кто знает? По лбу его струится пот, и руки дрожат.

Я пристально смотрю ему в глаза и стараюсь прочесть в них что-либо, но ничего прочесть не могу, кроме страха. Львов ещё раз затягивается крепким едким табаком и спрашивает тихо, но с таким выражением, что у всех холодок проходит по спине: не может ли Несенов ещё что-либо рассказать интересного… Тот только отрицательно качает головой.

- Тогда ложитесь.

Несенов ещё больше бледнеет, но не ложится. Лухава внезапно багровеет, так что его вообще тёмное лицо делается почти чёрным, и с размаха ударяет его по лицу. Тот падает на землю. Из рассечённой губы струится кровь. На него как-то по-звериному набрасываются все сразу. Со страшной силой сыплются удары, оставляя на белом нежном теле тёмно-фиолетовые широкие полосы. Всё чаще сыплются удары, всё больше кровавых полос. Они то ложатся рядом, словно образуя какой-то рисунок, то перекрещиваются. Промежутков между ними всё меньше – вся спина делается какой-то отвратительной вздрагивающей массой лилового цвета. Громкий крик, вырвавшийся, несмотря на стиснутые зубы, переходит в стоны.

- Встать!

Жалкая человеческая масса продолжает беспомощно лежать на полу… Зверский удар сапогом заставляет её приподняться, и удар хлыстом по лицу окончательно приводит её в чувство.

- Может быть, теперь что-нибудь вспомнили?

Попыхивает трубка, и бесстрастные, холодные, как сталь, глаза впиваются в другие глаза, полные страха и слёз.

- Никак нет…

- Ложись, собака.

Опять сыплются удары, глухо и тупо, словно с каким-то чмоканьем. Вот лопнула кожа, и брызги крови разлетелись по полу. Теперь жертва мечется, как раненый зверь; каждый удар рвёт кожу и врезается в живое кровавое мясо. От страшной боли появляется нечеловеческая сила. Все наваливаются на руки и на ноги. Кто-то садится на голову. Потом он слабеет и почти умолкает, только вздрагивающие непроизвольно мускулы показывают, что жизнь ещё не покинула истерзанное тело.

- Встать!!

Грозный окрик на этот раз не действует – жертва как-то слепо и криво ползает, оставляя следы пота и крови на полу, наконец встаёт, но долго не может сказать ни одного слова. Какое-то икание и бульканье вырывается из запёкшихся губ.

Вид у Несенова страшный: смоченные потом, спутанные волосы закрывают глаза; всё лицо, опухшее как маска, покрыто ссадинами и кровоподтёками.

- Может быть, теперь что-нибудь расскажете?

Голос всё тот же, спокойный, даже мягкий, но в глубине которого звучат какие-то недобрые нотки. Словно игра кошки и мышки. Я весь похолодел. Это первый раз, что я вижу порку.

Несколько хрипов; наконец словно чужой голос слабо звучит в комнате:

- Никак нет…

Львов только слабо махнул рукой в сторону выхода. Ещё одной человеческой жизнью будет меньше. Несенов слишком много видел… да и причастность его к делу несомненна.

Очередь за другими. И входят один за другим бледные, как полотно, люди, и однообразно, с тупым звуком сыплются удары. Руки устают, махрятся нагайки и плети, а работа всё идёт и идёт.

Вечером из нашего дома вышло трое. Двое с карабинами, один - шатающейся походкой без оружия. Где-то раздался выстрел, и вернулось уже двое офицеров. Мало ли бывает случайных выстрелов в крепости, и кому придёт в голову предположить, что в глубине помойной ямы может лежать труп?

Репрессии после Янченковского заговора продолжались неделю, но оставили на всех тяжёлое впечатление. Вспомнились средние века, и картины порки с офицерами-палачами и окровавленными жертвами ещё долго носились у меня в глазах.

В эскадроне всё притаилось. Окончательное ли это умиротворение или только затишье перед бурей? Трудно сказать…



Керчь. Крепость
Апрель 1919 г.

Наши собираются воевать. Бандиты сильно обнаглели, делают вылазки, хватают заложников, за которых требуют крупные выкупы, ночью производят кавалерийскую разведку для добывания барашков в окрестных имениях и хуторах.

Сегодня мимо Карантина неосторожно проехал штабной автомобиль с какими-то двумя полковниками и был захвачен и увезён под землю. Это происшествие послужило последней каплей в чаше долготерпения наших главковерхов. Решено воевать и посрамить дерзкого врага.

У казарм толпятся драгуны. Кто осматривает затвор, кто прилаживает штык, кто подтягивает пояс с подсумками. Внутри казарм вахмистр Елкашев, молодой, худой и румяный, скорее похожий на ученика гимназии, нежели на вахмистра, раздаёт патроны. Аккуратно откупориваются цинковые ящики, и чистенькие блестящие патроны быстро разбираются по рукам.

У конюшен седлают лошадей: это конный взвод Б. Абашидзе; седлает сам Абашидзе и внимательно осматривает подпруги. Фиркс взгромождает два пулемёта на линейки и привязывает их ремнями. Это новая «добровольческая» система – система возить пулемёты на тачанках и линейках. Вот всё готово и можно двигаться. Шагом марш!

Бодро проходим через всю крепость и подходим к Карантинным воротам. Солнце ещё высоко, и небо безоблачное: хороший день для боя, что и говорить. Все испытывают лёгкое волнение, а некоторые положительно боятся, но, в общем, настроение хорошее.

Некоторое время мы движемся колоннами, потом взводы расходятся и рассыпаются в цепи. Пулемёты идут по дороге, а конные берегом моря незаметно подходят к деревне Старый Карантин. Впереди нас закрывает складка местности, и «товарищи» нас ещё не заметили.

Вот маяк - ещё несколько шагов, и мы пойдём уже, вероятно, под огнём. Невольно заглядываюсь на пылающее вечернее небо. Может быть, через две-три минуты маленький остроконечный кусочек свинца, обложенный более твёрдым металлом, со свистом сверля воздух, вопьётся в лоб или в живот или раздробит кости рук и ног? Как будто нечаянно смотрю на руки. Которая, интересно, правая или левая пострадает? А какие они милые, эти живые, тёплые, полные горячей крови, ловкие, могущие писать и работать руки! О каких, однако, глупостях думаешь!

Вот и ровное место с холмами и рытвинами. Среди сложенных у выходов каменоломен камней мелькают чёрные фигурки. На левом фланге у холмика Фиркс хлопочет, устанавливая пулемёты… Вдруг где-то с нашей стороны раздаётся выстрел. Ответа нет…

Мы медленно двигаемся вперёд. Цепи, словно гигантские змеи, медленно волнуясь и изгибаясь, ползут по лугам, преодолевая холмы и канавы. Фиркс даёт первую очередь из своих пулемётов. Сначала стреляет пулемёт, потом отвечает эхо… Сначала пулемёт – потом эхо… И, словно вливаясь в какую-то зверскую чудовищную симфонию, раздаются сначала жидкие, потом более частые выстрелы. Бой начался…

Я продвигаюсь к большому кургану: если мне удастся его занять, я, правда, буду несколько ближе к неприятелю, но зато будет лучший обстрел. Мы все продвигаемся вперёд. Огонь делается неприятным, но мы уже у подножия кургана, и здесь тихо. По цепи передают приказ остановиться и наблюдать.

Мы ложимся. Я, взводный Гемеркин, драгун Предвечный и двое молодых новобранцев продвигаемся ещё вперёд к маленькому холмику. Огонь здоровый. Фиркс поливает Карантин, бьёт по садам, огородам и кучам камней.

Я выбрал себе целью маленький домик железной дороги. Около него нет-нет да и мелькнёт чёрная фигурка. Тогда я даю выстрел. Фигурка прячется не то от страха, не то раненная… Мои новобранцы все стараются спрятать голову в пыли и в траве. Приходится на них покрикивать. Пули чиркают вправо и влево, взбивая лёгкие облачка пыли. Иногда делают рикошеты об камни и с пением улетают в сторону.

Предвечный опять ткнулся носом в землю, и получает соответствующую реплику от меня… Почему-то он всё-таки не подымает голову и не стреляет. Взбешённый, я уже собираюсь вскочить на ноги и пихнуть его ногой, как вдруг вижу… Бедный! Ему, пожалуй, уже не придётся подымать больше головы… Лужа багряной крови медленно выползает из-под поникшего лица. На травинках поблёскивают в лучах заката маленькие рубины…

Здесь держаться трудно – нас обходят. Подбираем Предвечного и тащим его назад. Приходится проделывать всё это лёжа. Утомительно и неудобно. Уже прошло с четверть часа, как он убит, а он всё ещё хрипит, и что-то клокочет у него внутри.

Мы ещё лежим до темноты. Рядом со мной вольноопределяющийся Панфилов – ещё мальчик. Когда летит пуля, он наклоняет голову, «кланяется», как говорится. «Поклонившись», смеётся и обещает больше этого не делать, но затем не выдерживает и снова «кланяется».

Стрельба смолкает. Небо тихо догорает, словно огненно-розовый пепел. Испуганные стрельбой птички снова неподвижно трепещут крыльями в воздухе и заливаются беззаботной трелью. Всё дышит миром и спокойствием. Откуда-то с моря потянуло сыростью, и последний луч заката поблёскивает в маленьких рубинчиках, качающихся на зелёных травинках.



Керчь
Апрель 1919 г.

Эх-ма, кабы денег тьма! Грустно иметь в кармане четыре рубля пятьдесят копеек крымскими деньгами. А если бы иметь денег, можно было бы недурно прожить в городе.

Меня послали сюда с взводом и с двумя максимами. Мой взвод носит пышное название «дежурной части». Хороша дежурная часть в составе 8-рядного взвода, долженствующая принести такому большевицкому городу как Керчь мир и благоденствие! Но как бы то ни было я являюсь важным лицом в славном городе Керчи.

Теперь офицер и вообще, кто бы то ни был, оценивается уже не по богатству, как раньше, не по происхождению, не по занимаемой должности, а по количеству людей и пулемётов, которые он может в данный момент выставить. Это очень характерно. Я, например, олицетворяю собой два максима [19] и 15 архаровцев-драгун. Наумов, начальник партизанского отряда гр. Татищева, оценивается как имеющий человек 40 кавалеристов. Сотник Таманского казачьего полка оценивается ещё выше: к нему уже даже «сам» начальник гарнизона относится с уважением – у него человек 80 казаков.

Кроме сотника, Наумова и меня в городе имеются ещё: отряд генерала Михайлова, Керченская команда (?), отдельная горско-мусульманская сотня есаула Свободинского и ещё какие-то более мелкие части. Ежедневно будем собираться у коменданта, обсуждать положение и вырабатывать меры к охране города. Всего у нас наберётся около 250-300 человек.

Я с трудом нашёл себе квартиру, но недурную: на углу двух главных улиц – Воронцовской и Строгановской. Занимаю я две светлые хорошие комнаты: в одной помещаюсь я и мой помощник Люфт, в другой - мои люди и пулемёты. Имеется балкон, на котором я могу, попивая чай, наблюдать за уличной сутолокой. Против меня в здании Английского клуба помещается сотня Слободинского, состоящая из осетин и текинцев.

Сегодня предполагается, по сведениям контрразведки, нападение на город.



Керчь
Апрель 1919 г.

Мы все сидим у коменданта города полковника Кибича. Мы – это Свободинский, Наумов, Михайлов, я и другие «местные части». Перед нами план города, и мы делим его между собой, как некогда диадохи Александра [20] делили его царство. Так же как и они, мы ссоримся между собой. Я, например, ясно вижу, что казак-сотник с удовольствием взял бы себе мой участок – «Лизину Рощу» [21] и бульвар у моря – и что он делает соответствующий нажим на коменданта. Но я непреклонен: умру, но «Лизиной Рощи» не отдам; она легко охраняется и далека от опасных, предательских и мрачных окраин города. Кроме того, все торгуются между собой: один уверяет, что ему невозможно брать на себя такой большой участок, что у него не хватает людей; другой просит прибавить ему людей другой части; третий, наконец, уверяет, что ему дали самый скверный участок, что у него ненадёжные люди и т.д.

Наконец город поделён. В 9; мы должны уже занять свои посты, а после десяти уже никого не должно быть на улицах, и можно расстрелять первого встречного. Об этом уже все знают, и около десяти толпа начинает волноваться и торопится домой. Вот уже 9 часов 50 минут! Многие из публики почти бегом спешат к себе на квартиру…

Я занял уже своё место: «Лизина Роща», в сущности, мало имеет общего с рощей – это просто летний ресторан-тент с выходящим к морю балконом и окружённый группой тенистых деревьев и густыми кустами сирени. «Максимы», словно тачки, протащились, с грохотом подпрыгивая по мостовой, и ещё больше напугали публику.

Вот медленно и торжественно пробило десять на городских часах. Всё тихо, словно вымерло. Каким-то странным кажется город, ещё пять-десять минут тому назад бывший таким оживлённым и шумным. Опустевшие улицы кажутся странно широкими. Их вид как-то не внушает доверия. Асфальт смутно блестит при свете полной круглой луны, словно поверхность какого-то засохшего болота. Тени кажутся невероятно резкими и чёрными и в некоторых впадинах будто налита густая китайская тушь.

Немного напоминает театральные декорации и сцены из средневековой жизни. Здания уже перестали быть современными. Луна то скрывается, то снова выплывает медленно и торжественно из-за мелких облачков. Перед одним из домов растут чёрные, как ночь, тополя. Листва почти скрывает маленький, словно кружевной балкончик. Облокотившись о тонкую балюстраду, стоит какая-то женщина. За её спиной открытая дверь. Видна лампа с тёмно-оранжевым шёлковым абажуром, угол ширмы, позолота какой-то рамы. Уголок какой-то чужой жизни… Не хватает испанца с гитарой и звучной серенады.

Шаги гулко отдаются в ночной тишине. Им отвечает слабое эхо. Или нет... Это не эхо – это другие шаги где-то в темноте узкого переулка. Я останавливаюсь, винтовка наизготовке. Останавливается и он.

- Кто идёт?

- Свои.

- Что пропуск?

- Клинок.

- А что отзыв?

- Константин.

Я подхожу ближе и показываю своё удостоверение-пропуск. Это казак Таманской сотни…

Становится свежо. Море кажется серым и мёртвым, даже плеска не слышно. Луна уже зашла, и близится утро. Слышны опять шаги.

- Кто идёт?

- Я, видите ли… Собственно…

- Кто идёт?

- Я, конечно, извиняюсь… но…

- Пожалуйте за мной!

Незнакомец подходит ближе, и лёгкая волна водочного перегара сразу объясняет всё – и позднюю прогулку, и неуверенность походки. Сажаю его под арест и иду дальше.

Спать не хочется. Север светлеет, и звёзды уже почти завершили свой путь. Тихо розовеет восток. Светло-жемчужные тона сменяются алыми. Делается ещё холоднее. Пора идти спать. Вот уже идёт сонная торговка молоком, и, с грохотом прогоняя ночную тишину, катится тележка с зеленью. Где-то залаяла собака. Пора спать.



г. Керчь
Апрель 1919 г.

Ночью было нападение на город: была обстреляна почта и здание контрразведки. Были брошены гранаты, и были жертвы. Наши главковерхи напуганы, тем более что, говорят, будет нападение на здание, где помещается управление начальника гарнизона.

Уже несколько дней, как я несу ночную охрану; мы с Люфтом спим по очереди, но пока тревог не было. Теперь опять ночь. Луна уже на ущербе, и улицы в какой-то серой мгле. Вдали не то стрельба, не то взрывы. Кто-то выбегает из Комендантского управления; у начальника гарнизона суматоха. Куда-то бегут текинцы Свободинского.

Тревога! Открываются широкие массивные ворота, и грузно выкатывается, гремя передачей, броневой автомобиль... На ходу что-то смазывают, продёргивают пулемётные ленты... Выползает грузовик. Я втаскиваю пулемёты, сажусь; мои люди прыгают на ходу. Страшно трясёт грузовик, пока мы несёмся.

Улицы ещё пустынны, хотя уже часов 5 утра. Мелькают тополя бульваров, сонные дома. В садах пробуждаются сонные птицы. Вот вокзал… Окна все выбиты, кругом обломки и сор. Мечутся какие-то офицеры, куда-то идёт цепь с пулемётом, бегает доктор с бинтами и йодом.

Уже всё кончено. В зале первого класса лежат убитые и раненые. Кто-то умирает… Неужели разбойники ещё долго будут над нами глумиться?



Керчь
Апрель 1919 г.

Около деревни Старый Карантин идёт бой. Жителям поставили ultimatum: или сдаться и перестать явно и тайно помогать разбойникам, или же ожидать грозных репрессий. В море болтается какой-то кораблик, который должен помогать нам своей артиллерией. Наши конные опять пошли берегом моря. Цепи снова ведут наступление от зданий маяка. После короткого боя деревня занята, и красные загнаны под землю.

В деревне, оказывается, сидел всё время наш контрразведчик. Он выдаёт всех: человек 60 расстреляно и повешено. Потом вешают… самого контрразведчика за то, что он на многих наклеветал напрасно. Есть убитые и раненые с обеих сторон. Наши подвозят бочки с мелинитом и начинают снова бесконечные взрывы.

Отсюда из города любопытно за этим наблюдать. Сидишь себе под вечер на бульваре и наслаждаешься дивной погодой. Море, синее, как индиго, сливается с небом, и на нём изредка белеет какой-нибудь парус. Вечернее солнце пригревает прибрежный песок и золотит высокие тополя. Вдруг на чистом небе появляется высокий чёрный столб где-то за крепостью, за ним другой, третий… пятый… Словно гигантские грибы. Потом методично, через почти равные промежутки времени, тяжко громыхают пять взрывов. Вздрагивают листья на тополях.



г. Керчь
Апрель 1919 г.

Девять часов вечера. Звонок по телефону, очевидно, из крепости. У телефона голос Николая Старосельского. Видно, что он взволнован. Тяжело ранили Фиркса… Да… Возможно, что умрёт… Необходимо сейчас же достать санитарный автомобиль и вывезти его из Старого Карантина… Это всё, кажется… Вот тебе раз! Бедный Димка; неужели он умрёт? Ранен в левое лёгкое навылет…

С трудом достаю автомобиль. Он довольно комфортабельный и мягкий. Это легковая машина фирмы «Пежо». Быстро, несмотря на отвратительную дорогу, мчимся мы к крепости. При луне её чёрные форты, туннели, массивные ворота – всё это словно в сказке. Мелькают деревья, с громом переносимся через мост. Вот Карантинные ворота. Шофёр идёт берегом моря: должно быть, боится обстрела. Въезжаем в деревню. Встречаем солдат-гвардейцев; спрашиваем, где раненые – лазарет оказывается в здании школы.

Большая слабо освещённая комната полна запахом эфира, хлороформа и других лекарств. На стене большие карты частей света и рисунки для курса ботаники. Недавно ещё здесь зубрили малыши. Теперь страдания и смерть.

Долго не могу найти среди раненых Фиркса. Неужели это бледное, обросшее щетиной, старчески сморщенное и худое до неузнаваемости лицо – неужели это наш Димка? На нём нет рубашки и вся его грудь забинтована; волосы на голове сбились.

Он меня, должно быть, не узнаёт. В груди хрипит и клокочет: это кровь, которая заполнила лёгкое и мешает дыханию. Стараюсь его успокоить, но видно, он решил, что дела плохи, и пал духом. Потихоньку выхожу из комнаты и иду искать доктора. Доктор уверяет, что хотя рана тяжёлая, но опасности для жизни нет никакой. Чёрт его разберёт, врёт он, чтобы успокоить, или же правда рана несмертельная.

Все наконец готовы. Ещё одно вспрыскивание морфия, и автомобиль снова летит в сумерках ночи. Осторожно спускаемся мимо крепости к морю и тихо подъезжаем к городу. Я сижу рядом с шофёром. Внутри, у Фиркса, сидят Маклаков и писарь Голосовский. У всех винтовки наготове, так как это опасное место.

По городу мимо бульвара мы идём уже быстрее. Небо посветлело, и скоро будет рассветать. Вот и Воронцовская улица. По ней мы поедем к вокзалу. Но что это? Взрыв, что ли, или ручная бомба? Потом выстрелы: один, другой, потом опять взрыв, но уже ближе. Бегут вооружённые люди прямо толпой. Выстрелы уже рядом, потом вспышка света и оглушительно рвётся ручная граната на перекрёстке улицы. Шофёр старается повернуть автомобиль, мы пятимся, натыкаемся и снова останавливаемся. Сзади нас кто-то стреляет, кто-то кричит нам, но разобрать слов нельзя. Сбоку в другой улице снова рвутся бомбы и трещат выстрелы. Мы снова пятимся, поворачиваем и несёмся назад; кто-то кричит: «Стой!», но нам уже всё равно. Вдогонку летит запоздалая пуля и теряется где-то над домами. Мы спасены.

Когда всё уже успокоилось, мы снова двинулись к вокзалу и благополучно прибыли. Здесь полно раненых, преимущественно гвардейцев, офицеров и солдат из-под Старого Карантина. Худой обнажённый до пояса человек мечется, сидя в постели. Он даже не забинтован: маленькая дырочка в области печени просто залеплена крест-накрест пластырем. Он то беспорядочно размахивает руками, то крутит головой и что-то мычит. Потом постепенно затихает. Я встречаюсь с ним глазами, и не могу больше отвести своих. Постепенно глаза его теряют свой лихорадочный блеск и стекленеют. Потом делаются пристально-неподвижными и тусклыми. Это смерть.

Другой – рядовой Егерской роты – ранен в живот. Вся рубаха его черна от запёкшейся крови. Он лежит на спине и обмахивает живот этой заскорузлой кровавой рубахой. Должно быть, начало перитонита.

У одного офицера совершенно забинтована голова: говорят, едва сумели остановить артериальную кровь. В перевязочной кто-то отрывисто кричит, и там мелькают озабоченные сёстры то с инструментами, то с перевязочными материалами.

Как печальна и некрасива изнанка войны – та часть её, которая не описывается в романах и не изображается художниками и поэтами. Le rever de la medaille [22]…



г. Керчь. Завод
Апрель 1919 г.

Моё ночное дежурство кончается. Я стою на берегу моря и любуюсь восходом солнца. Картина восхитительная. Море, белое, словно серебро, начинает окрашиваться в медные тона. Оно молчит, немое и прекрасное. Зато в ветвях деревьев несмолкаемое щебетанье проснувшихся и голодных птичек.

Что-то странное делается в Заводе. Раздалось несколько орудийных выстрелов, и даже видны белые дымки разрывов; но странно, что стрельба в самом Заводе! Чуть ли не среди зданий и садов!! Если внимательно прислушаться, то слышна, правда, очень слабо, но всё же слышна перестрелка. Что там случилось? В эту минуту меня вызывают к начальнику гарнизона.

С Брянского завода сообщают, что совершено нападение врасплох на наши части и что много погибло и взято в плен «товарищами»; бой продолжается и оттуда просят подмогу. Положение отчаянное. Немедленно зазвонили телефоны. Я начал собирать людей и ждать автомобиля. Прошло 10-12-15 минут, а автомобиля всё нет. Наконец всё готово.

Уже часов 5 утра. Мы несёмся полным ходом по пыльному и сонному предместью. Вот места, где только что был бой. Около тюрьмы мы слезаем и цепью проходим по садам. Нет никого. В Заводе всё кончено, и мы опять опоздали.

Нападение было смелое и предательское. Один из главных разбойников, одетый в офицерскую форму, обошёл наши посты, некоторые из них снял, узнал пропуск и пароль. Затем подошли к рассвету цепи товарищей и сразу напали на дом, где жил вр. <временно> командующий нашим полком полковник кн. Вахвахов (переяславец [23]). Забросали дом ручными гранатами, застрелили наповал князя, тяжело ранили полковников Лельевра и Бастамова. Затем почти одновременно атаковали эскадроны, дома офицеров и прочих жителей Завода. Все растерялись. Корнет Накропин был смертельно ранен в живот осколком бомбы.

После первой паники началась отчаянная защита. Конечно, эскадрон новобранцев, почти безоружных, был захвачен почти целиком. В других зданиях Карцев, Счастливцев, Врангель, Кусов, Юзвинский и другие наскоро устраивали баррикады, стреляли из окон, дверей, из-за каменных заборов и углов зданий. Артиллерия наскоро запрягла лошадей и карьером выскочила из ворот под самым носом удивлённых «товарищей», успевших только дать залп вдогонку.

Ездовые подвезли орудия к самому берегу моря – единственному месту, где ещё можно было защищаться, т.к. Завод был уже почти весь занят, а город был также отрезан цепями большевиков. После первых же выстрелов, довольно, кстати, удачных, «товарищи» замялись, тем более, что стало уже светло, а от каменоломен они оторвались уже довольно далеко. Этой заминкой воспользовались остатки наших, сделали нажим, прорвались к морю, к орудиям и там залегли.

Когда я прибыл, всё было уже спокойно: подбирали убитых и раненых, узнавали, кто жив, кто в плену. Рассказывали друг другу, кто как спасся и разные эпизоды боя. Чудом спасся полковник Счастливцев. Его припёрли в угол какого-то здания и дали по нём залп. Он стоял боком, и четыре пули чиркнули по его серому офицерскому пальто как раз против живота, оставив четыре царапины. Он выстрелил. Потом была брошена бомба. Когда дым рассеялся, его уже не было: он воспользовался им и бежал. Действительно, подвезло человеку!

Бастамов ранен в грудь, плечо раздроблено, и кровь идёт сильно. Лельевр ранен тяжело в ноги. Пропало около <цифра отсутствует> человек и два пулемёта. Пулемётчики вместе с взводным (или вахмистром) Потаповым сами предались красным.

В общем, разгром полный, и теперь в Аджимушкае под землёй идёт ликование.



Керчь. Завод
Апрель 1919 г.

Полуденное солнце жарко припекает, и ослепительно блестят белые стены рабочего городка. Резко выделяются красные черепицы. Около крайнего со стороны Аджимушкая домика находится застава. Офицеров при ней трое: Карцев, Люфт и я. Задача у нас нелёгкая: надо уследить за тем, чтобы от нас никто не перебежал к «товарищам» и чтобы нас не захватили врасплох. Дело идёт к вечеру. Скоро придётся выставлять секреты и полевые караулы.

А что толку в этих секретах? Ведь достаточно, чтобы оказалось двое негодяев в них, и «товарищи» свободно пройдут никем не замеченными! А такие двое уже имеются: это Башков и Журов… Про них мне всё рассказал охотник Голосовский, человек верный.

Он слышал разговор весьма характерный, в котором участвовали двое упомянутых драгун и третий – Герман. Говорилось, что в случае нападения сохрани, Боже, стрелять, а лучше прямо броситься на офицеров, обезоружить их и перейти к большевикам. Миленькие разговорчики!! Можно ли воевать после этого?

Но делать нечего. Башкова и Журова пошлю как связь к соседним частям. Если желают перейти, то пусть лучше переходят скорее; двумя мерзавцами меньше будет… А в охранение выставлю более надёжных.

А кто эти «более надёжные»? Голосовский, Диденко, пожалуй, Цибульников… А остальные? Щербина мне определённо не нравится; его брат – также; остальные не то что перебегут, но драться особенно упорно тоже не станут, просто ходу дадут. Придётся самому всю ночь обходить посты.

А ночь тёмная и безлунная. Сырость и роса такая, что трава вся сегодня, как тёмное серебро. Вдали горят высокие фонари Завода и слабо освещено небо над городом.



Керчь. Крепость
Май 1919 г. [24]



Опять крепость. Все мы несём дежурства по дивизиону. Ночью объезжаем верхом все посты. Их много: один у Морских ворот, затем у пристани, у Южных и Северных ворот, у Карантинных ворот, у Минного люнета и у Гауптвахты.

Гауптвахта вся переполнена. Здесь есть и арестованные за буйство и скандалы офицеры, и красные шпионы, и агитаторы, и просто уголовные особо опасные преступники. Ко вторым принадлежит Белоус, Павленко; к последней категории – убийцы семьи Золотарёвых: Стельман, Чудаков и ещё двое.

Дело Золотарёвых – дело кошмарное: целая семья была вырезана самым бесчеловечным образом. Сегодня передано по телефону, чтобы мы повесили этих господ. Они уже знают об ожидающей их участи, но держатся с удивительным достоинством: спокойно, но без вызова. К ним входит Ю. Абашидзе. Его почему-то на гауптвахте все даже любят. Убийцы просят, чтобы их не вязали, но Абашидзе на это замечает, вполне, впрочем, резонно, что рисковать не желает: «А вдруг удерёте? Чёрт вас знает…». Они улыбаются и обещают не удирать.

Внизу у подножия фортов есть полянка - небольшая, уютно покрытая зелёной травкой, с одиноко растущими развесистыми деревьями. Прямо восхитительный уголок, словно предназначенный для пикников. Но сегодня не пикник там будет, а что-то совсем другое… На ветвях одного из деревьев висят пять верёвок. Имеется и табуретка: всё, что нужно. У ствола толпится народ: драгуны, которые будут вешать, много офицеров, охраняющих полянку, священник и просто любопытные солдаты. Их лица, смутно белеющие в наступающих сумерках, выражают любопытство и нетерпение.

Преступников ещё не привели. Впрочем, вот и они. Их только трое: одного – Чудакова – помиловали. Руки их привязаны к туловищу и связаны крепкими тонкими верёвками. Один из них прямо красавец - высокий, статный, с кудрявыми чёрными волосами. «Выходи кто-нибудь!»

Один из убийц, не дожидаясь повторений, смело выходит вперёд. Забраться на табуретку ему нелегко, так как руки связаны; кто-то помогает и подпихивает его вверх, но оказывается, верёвка слишком коротка и от головы до неё остаётся ещё с четверть аршина. Приходится на руках поднять его, чтобы голова была на одном уровне с верёвкой. Он тяжёлый, и это нелегко. Его чуть не роняют, но наконец голова попадает в петлю, и он сам движением головы поправляет верёвку, застрявшую у подбородка. Потом табуретка падает на землю, и человек пять ещё дёргает его вниз, думая, что он скорее задохнётся. Но получается только хуже. Верёвка обрывается, и тело с глухим шумом падает на траву. Кто-то хватает его за верёвку и, волоча по земле, тащит к яме. Но, видно, мы плохие палачи… Жертва ещё не умерла, она хрипит и бьётся, как какая-то рыба: «Если вы не умеете вешать, так… не беритесь… проклятые… только… мучаете даром…»

Все невольно бледнеют. Холодный пот выступает у меня на лбу. Противно, и жалко, и стыдно. Даже Абашидзе, далеко не мягкий, растерялся и приказывает дострелить. Маклаков и Люфт, почти не целясь, поднимают свои винтовки. Два почти одновременных выстрела… Лёгкий синий дымок, брызги мозга и крови… Тело падает на траву; дёргается развороченная голова, кровь с бульканьем и хлюпаньем идёт из горла, потом всё затихает. Пахнет тошнотным запахом крови. Тащат <казнённого> к яме. Тело ещё дёргается, и когда кто-то спихивает его вниз, оно, словно тяжёлый мешок, согнувшись пополам, падает на землю, долгий хрип ещё раз раздаётся из его горла. Но уже никто не обращает внимания, и земля крупными комьями скоро покрывает дёргающееся тело…

Второй разбойник, Стельман, не выдерживает и нервным, прерывающимся голосом протестует:

- Что же это такое? – живого человека в землю закапываете!

- Он уже не живой, - успокаивает его кто-то из драгун.

- Ну, выходи, следующий!

Оба переглядываются, но никто не выходит. Видно, их мужество дрогнуло. Да это и не удивительно! Потом, чуть слышно: «Ну, выходи ты, ведь ты первый резал…» И Стельман выходит. Ему предлагают расстрел вместо повешения. Он отказывается. Происходит какой-то странный кошмарный торг…

- Уверяю вас, что расстрел лучше: раз – и готово.

- А мы настаиваем, чтобы нас повесили.

- Вы же сами видели: драгуны не умеют вешать; только мучение будет.

- Вам приказано вешать, так и вешайте!

…Наконец Стельман устало машет рукой – делайте, мол, как хотите. Не всё ли ему, в сущности, равно?

Темнота уже спустилась и чёрным саваном покрыла полянку. Закончилась сцена из драмы человечества. Театр ужасов, и крови, и смерти. Характерно, что после того, как казнь была совершена, все, как один человек, вынули папиросницы и закурили. Хоть слабый, а всё-таки дурман. Потребность искусственного возбуждения.

Впрочем, уже через полчаса все забыли про казнь, и я сам ужинал с немалым аппетитом.



Керчь. Крепость
Май 1919 г.

Бывают кладбища удивительно живописные: старинные могилы чередуются там с великолепными гробницами, художественными памятниками и мавзолеями. Бывают и поэтические кладбища. Там грустные плакучие ивы склоняются к мрамору плит и, словно мистические чёрные зловещие свечи, вырезываются на светлом фоне неба пахучие могильные кипарисы.

Бывают мрачные, страшные склепы, где тяжело давит низкий свод, словно крышка гроба, где тяжело оставаться одному с мертвецами. Но не променяю наше крепостное кладбище ни на Генуэзское Campo Santo, где лучшие гении человечества создавали себе бессмертную славу, ни на простое грустное деревенское кладбище, ни на роскошный склеп. В нём лишь скромные земляные холмики с простыми деревянными крестами. На его скудной глиняной почве, овеваемой со всех сторон суровым морским ветром, не уживаются даже самые неприхотливые кусты. Но сколько в нём простоты и величия!

Словно гигантская каменная шпора, впивается в море узкий крутой мыс. Со всех сторон море, со всех сторон воздух. Его склоны почти отвесны. С одной стороны где-то внизу толпятся домики, копошатся люди, вьётся пыль, дым, словно в муравейнике; дальше море, чудесная голубая бухта, мыс Еникале. С другой – море, необъятное, бесконечное, а над ним небо с беспокойными, рваными, гонимыми ветром облаками.



Керчь. Крепость
Май 1919 г.

Я снова в Карантине. Осада ещё продолжается. Взрыв за взрывом, воронка за воронкой… Уже две трети входов завалены. В воронки на всякий случай загоняются проволочные ежи, и потом всё это ещё засыпается.

Население Карантина мобилизовано и работает. Они прекрасно сознают своё ничтожество и пред сарказмами Львова только опускают голову. Чтобы им показать, как надо работать, мы решаем сделать подземную разведку. Гвардейцы заметили наши приготовления и смотрят недоверчиво. Не верят, что мы рискнём войти в эти дырки, даже проходить около которых они боятся. Но вот всё готово, и мы входим.

Здесь как-то мрачнее, чем в Багерово. Галереи уже и потолок ниже. Меньше длинных прямых галерей, а всё какие-то бесконечные повороты и тупики. Настоящий лабиринт… Находим бочки с селёдками, потом натыкаемся на лошадей. Бедные животные зверски привязаны на слишком короткий недоуздок и дрожат от ужаса, голода и, главное, невыносимой жажды. Мы спешим их вывести и снова углубляемся под землю.

Натыкаемся на «товарищеский» цейхгауз. Чего тут только нет! И зерно, и крупа, и мука – всего около 50 мешков. На стене на крючьях висит мясо. По стене идёт телефонная проволока. Здесь где-то, по показаниям Воронкова, должен находиться автомобиль. Мы долго его ищем и наконец находим в конце обрушенной галереи.

В общем, день удачный, тем более что мы извлекли ещё знамя красного отряда. Оно, конечно, ярко-красное, и на нём белыми буквами написано: «Грозный балшевицкий Ден. отряд».

«Ден.» обозначает, что это отряд Денисенки. Денисенко раньше был подпрапорщиком в пехоте и имел полный бант. Это человек редкой находчивости и непоколебимой твёрдости и мужества. У него есть помощник: некто Татаринов, начальник команды разведчиков, бывший дотоле лакеем, метрдотелем и даже актёром-любителем. Это тоже очень храбрый человек.

Если прибавить к этому, что каменоломщики – идеальные стрелки, то становится понятным, что борьба с ними – нешуточное дело, и нелегка будет победа.



Керчь. Крепость
Май 1919 г.

В Карантине всё кончено. Гвардейцы наглухо засыпали все ходы. Часть разбойников пробралась в Аджимушкай, часть – в Оливинскую скалу, часть погибла.

Эскадрон перешёл в Аджимушкай к Брянскому Заводу. Я остаюсь в Крепости, так как в Карантине вывихнул себе ногу.

В Аджимушкае идёт бой. Из крепости выстрелов не слышно, но зато видно всё как на ладони. В рейде стоят английские миноносцы №№ 77 и 58 и бьют по деревне Аджимушкай. Туда же бьёт наш бронепоезд с Завода. Снаряды разбивают дома, крошат каменные заборы и подымают облака пыли. Выстрелы гулко раздаются в бухте.

Аджимушкай серьёзнее Багерова и Старого Карантина. В Багерове было около 60 разбойников и у нас 2 эскадрона; в Карантине было около 150 разбойников, а у нас – наш полк и гвардейцы. Здесь у врага около 600-800 человек, а у нас кроме нашего Сводно-Кавказского полка и гвардейцев есть ещё 2-й Офицерский конный генерала Дроздова [25] полк, затем Крымский конный полк, казачьи сотни – Таманская и Слащевского конвоя [26], кроме того, так называемая Керченская рота.

С первого же наступления мы загнали противника под землю. Но самое расположение отверстий – беспорядочное и на огромной площади – и то, что отверстия частью выходят в самую деревню между домами, делает осаду крайне трудной и опасной.



Керчь. Крепость
Май 1919 г.

Ранены Николай Старосельский, корнет Массальский и штабс-ротмистр Лухава. Старосельский ранен очень тяжело – в обе ноги гранатой и пулей. Левая нога просто прострелена, правая сильно разворочена. Львов рассказывал, что когда Старосельского перевязывали, то из открытой раны так и сыпались куски жёлтого жира! Такой он был упитанный юноша.

Массальский, вероятно, умрёт: пуля пробила грудь и, по-видимому, задела позвоночник, так как вся нижняя половина тела от пояса и ниже уже отнялась. Лухава ранен легко – пуля задела плечо.

Убит капитан Юрий Червинов, храбрый начальник нашей подрывной команды. Его привезли хоронить в крепость. Убит он был следующим образом: стояли двое – он и Ю. Абашидзе – у входа в галерею. Червинов прицелился, так как ему показалось, что в глубине что-то мелькнуло. В этот момент грянул выстрел. Бедняга только вздохнул и упал замертво. Пуля попала прямо в правый глаз и вышла из затылка.

Если так будет продолжаться, то каменоломни дорого нам обойдутся.



Керчь. Крепость
Май 1919 г.

Мы сидим прямо над обрывом. Перед нами бухта, невидимая в темноте безлунной ночи. Только около берегов бесчисленные огни трепетно дрожат и отражаются золотистой рябью в воде. Город весь сияет огнями и окутан светлой дымкой. Там всё спокойно: так же медленно и беспрерывно переливается толпа, и рестораны полны народом.

Здесь у нас тоже спокойно и тихо под звёздным небом. А там – в Аджимушкае – в это время идёт бой. Ночной бой. Льётся кровь, ружейная трескотня похожа то на треск разрываемой материи, то на клокотание кипящей воды. Пулемёты дают очередь за очередью, ленты всё идут и идут, и, наверное, уже давно кипит вода в круглых стальных кожухах. Беспрерывно бьют орудия с поезда и с двух английских контрминоносцев.

Сверля воздух алмазным мечом, беспокойно передвигаются лучи прожекторов, то скользя по деревне Аджимушкай, то внезапно впиваясь в какое-нибудь особенно интересное место. Невидимые в темноте дома внезапно ослепительно вспыхивают, когда добирается до них любопытный луч. И тогда, вероятно, всё ложится в том месте, объятое паникой… Потому что луч редко бывает один: за ним следует громовой выстрел, и, переходя с высокого тона на альт, летит снаряд и врезывается в землю оглушительным снопом осколков, визжащих, шипящих и воющих, как рассерженные звери.

Изредка где-то, вероятно, около завода медленным, плавным подъёмом взметается ракета, то синяя, то кроваво-красная, вспыхивает, как какая-то сказочная звезда, и сейчас же вслед за ней раздаётся выстрел с английского миноносца, более резкий, чем орудийный. Что-то летит, словно курьерский поезд, с шумом, шипением и треском. Потом лопается, и вдруг, словно какое-то ночное солнце, появляется ракета: огромная, ослепительно-яркая, освещающая самые затаённые закоулки Аджимушкая. Она медленно, словно нехотя, опускается вниз и гаснет где-то у самой земли. Подымается невообразимая трескотня; молчаливые в темноте, пулемёты сразу начинают трещать на все лады. Бьют гранатами, бьют с кораблей. Как только гаснет ракета, те, что лежали, вскакивают, делают перебежки, бросаются вперёд, атакуют, кричат; только слышны отдельные выстрелы в упор.

Так как расстояние до Аджимушкая большое и свет передаётся быстрее звука, то получается обманчивое впечатление, будто когда вспыхивает ракета - всё молчит, потом, когда она гаснет – подымается стрельба. Мы тихо сидим и внимательно смотрим. Странно чувствовать себя в полной безопасности, когда там идёт такой смертоносный огонь. Впереди у меня хороший ужин, потом мягкая пружинная кровать, а там будут драться, может быть, до утра; глаз не сомкнут уже наверняка и будут промокшие лежать, дрожа от холода и сырости в мокрой траве и липкой глине. Немного стыдно. Мы все сидим и смотрим. Стараюсь вообразить себе, что там делается и что переживают в эти минуты наши солдаты и офицеры.

Постепенно всё стихает. Кто победил? Пока неизвестно. Но отдельные выстрелы и очереди из пулемётов не умолкнут до самого утра. Будут лежать <противники>, притаившись, как звери, и наблюдать, а с первыми лучами солнца бой возобновится.

Всей душой рвусь туда, в этот разрушенный Аджимушкай, но нельзя ехать – нога болит.



Керчь. Крепость
Май 1919 г.

Приехал Борис Абашидзе. По его рассказу, дело было так. После прибытия из крепости эскадроны расположились перед Аджимушкаем. Ночью раздалась стрельба. 4-й эскадрон отступил под напором противника. 3-й и переяславцы пошли на подмогу, потом были отбиты, но затем снова перешли в наступление. Там все эскадроны несколько раз передвигались то вперёд, то назад. К утру мы были окончательно отброшены к полотну железной дороги.

У бедного Бориса Абашидзе ужасно жалкий вид: он измучен утомительными боями и сторожёвками, нервы у него истрёпаны, он всё видит в мрачном освещении, не надеется на будущее, клянёт начальство и убеждён, что скоро будет убит. Жаль его.



Керчь. Крепость
Май 1919 г.

Я уже почти поправился, но Львов, несмотря на мои неоднократные просьбы, ни меня, ни Маклакова из крепости не выпускает. Изредка хожу к полковнику Потёмкину, начальнику штаба генерала Ходаковского (начальника гарнизона). Он очень милый человек и живёт в крепости в хорошем, большом доме на самом берегу моря. На большой террасе, сидя за хорошо сервированным столом, чувствуешь себя, глядя сквозь белую балюстраду на синее море, где-нибудь на Лидо или на Ривьере.

В Аджимушкае военные действия затягиваются, и уже целую неделю идёт лишь вялая стрельба. В «сферах» твёрдо решили покончить с этим злом, и сегодня ночью будет общее наступление и ночная атака.



Керчь. Крепость
19 мая 1919 г. [27]

По телефону сообщают из Аджимушкая, что деревня и каменоломни окружены и заняты. Ранены Б. Абашидзе, гр. Мусин-Пушкин, поручик Синькевич (переяславец) и много драгун. Дольше сидеть в крепости я не могу. Сажусь на линейку, забираю мешок с бельём, винтовку, полушубок и еду в город. Со мной Люфт.

Настроение мрачное. Абашидзе ранен очень тяжело: пуля пробила шею, ноги отнялись; Пушкину пуля зверски раздробила правую руку, она осталась висеть на куске мяса – кости, словно щепки, торчали во все стороны. Руку отняли у локтя. Синькевичу разбили вдребезги левую руку, и ему сделали ампутацию у самого плеча.

Как всё это печально! Лазарет в здании мужской гимназии полон ранеными. В палате полумрак. Страшно-бледный, с лихорадочными глазами лежит Пушкин. Вместо правой руки – культяпка, толсто обмотанная бинтами. На нём нет рубашки, и тело какого-то землистого цвета, словно у трупа. Абашидзе лежит на спине. Голова так забинтована, что видно только глаза, нос и открытый рот. Ему тяжело. Он не может двигать руками и чуть слышным шёпотом выговаривает только одно слово: «Мухи». Я сажусь и отгоняю их, когда они садятся ему на лицо…

Синькевич тоже мучается. И ему, и Пушкину кажется, что руки их ещё не отрезаны и чувствуется боль в несуществующих уже пальцах. Какое-то чувство жалости ко всем этим калекам, к другим, ещё не убитым, к самому себе, который тоже, быть может, будет подбит через час, охватывает меня. Нервы не выдерживают, и я начинаю судорожно рыдать. Плачут и Люфт, и Воронков. У Маклакова слёзы так и катятся по щекам. Стыдно проходящих по коридору: я отворачиваюсь к стене и опираюсь на винтовку. Кто-то ласково берёт мою руку. Это сестра Стессель. Надо взять себя в руки… Довольно.

Слёзы высыхают, только горят ещё глаза, и слепая злоба вдруг охватывает меня с такой силой, что кулаки судорожно сжимаются… Ах так! Ну, ладно, ещё посмотрим, кто кого победит… Посмотрим ещё, сумеем ли мы отомстить… Увидим, кто будет болтаться на фонарях!!!

«Вали скорей!» Мчится линейка, прыгает на ухабах. Аджимушкай уже близко. Идёт перестрелка. Изредка громыхнёт ручная граната и хлопнет мина. Около Царского кургана есть другой, поменьше: его прозвали Комиссарским. Почти на самом его гребне стоят два пулемёта, и около них возится Ермолов. Его уже чуть не задело.

Стрелки против нас отличные, а расстояние пустячное: каких-нибудь 50-100 шагов! Пули то и дело отскакивают от пулемётных щитов и чиркают по камням. Противника не видно: он засел среди разрушенных домов, холмиков, каменных заборов и камней. Как только появится на мгновение чёрная фигурка, надо бить… бить скорее: если сам не убьёшь, то почти наверняка получишь пулю в лоб.

Эскадрон залёг за хребтиком немного сбоку. Надо до него добраться, а это не так просто. Для этого надо пробежать шагов сто по совершенно открытому месту, которое всё время обстреливается в упор. Но делать нечего. Собираюсь с духом, совершенно с таким же чувством, как ныряешь вглубь или прыгаешь с высоты, и пускаюсь полным ходом, низко пригнувшись к земле. Рядом бежит Люфт. Пули так и свистят. Ложимся, а то они пристрелялись. Маленький холмик едва защищает нас от пуль. Рядом кто-то лежит и стонет. Оказывается, мы не одни: рядом Гоппер, раненый солдат Герман – тот самый Герман, что вёл подозрительные разговоры, и фельдшер. Герман ранен в живот, пока носил патроны для эскадрона. Фельдшер его перевязал, но вынести его до вечера нет возможности, а теперь только утро! Весь день промучится на жаре!

Осталось пробежать шагов 25-30, но противник сбоку тоже шагах в 40-50!! Не одна винтовка нацелена, наверное, на наш холмик, зная, что мы скоро вынуждены будем бежать вперёд. Страшно и даже невозможно кажется идти дальше… А идти надо! Чтобы оттянуть неприятный момент, предлагаю Гопперу покурить. Курим нарочито медленно и с расстановкой. Но как-то быстро оказывается, что папироска выкурена и что бежать всё-таки надо. Тем более что все на нас смотрят. Гоппер собирается с духом, вскакивает на четвереньки…Пуля в одно мгновение вздымает песок и камешки около самой его головы. Какой-нибудь вершок! Он снова ложится. Выкуриваем ещё по одной папироске… Я предлагаю бежать поодиночке: «Ну!.. раз! два… три!!»

Разом вскакивает Люфт, за ним я, сзади тяжело бежит долговязый Гоппер… Шумит только ветер в ушах да чиркают, поют, свистят пули то справа, то слева, то между ног, то у самого уха. Скорей… Скорей… Вот и эскадрон! С размаха бросаемся прямо мордой в пыль и тяжело дышим. Последняя пуля где-то фальцетом поёт над головой, но теперь уже нестрашно. Пусть себе поёт на здоровье. Мы вас уже больше не боимся!

Весь день лежим мы в грязи. Два раза шёл дождь. Два раза снова появлялось солнце и сушило нас. После второго дождя мы, вероятно, не вполне просохли. Мой полушубок линяет чем-то жёлтым, вероятно, мелинитовой пылью.

Весь день шла стрельба и бросание гранат. Уже второй убитый лежит среди нас, широко раскинув руки и смотря стеклянными глазами в вечернее небо. Из дырки в голове на траву вывалились мозги, но он дышит ещё, хотя и бессознательно. Уже не одна сотня пустых гильз валяется у наших ног. Руки пахнут порохом, и хочется спать.

Кто-то бежит с Комиссарского кургана. Кругом него летают пули. Передаёт беленький конвертик, тот самый, из-за которого он сейчас чуть не был убит. Приказание гласит, чтобы немедленно рыли окопы в том месте, где сейчас находимся.

Рыть так рыть. Окопы придётся сильно загибать, так как позиции иногда обстреливаются фланговым огнём. Начинаем копать. Земля твёрдая и каменистая и плохо поддаётся. Рыть приходится лёжа. Я тоже рою, потом спускаюсь немного ниже. Мне эти окопы не нравятся. Сбоку откуда-то положительно бьют по нам! Или это кажется только? Нет, уже отчётливо свистнула пуля, где-то под ногами. Ясно, что хотят попасть именно в меня и Люфта. «Знаете, уйдёмте куда-нибудь, к чёрту, отсюда, а то это рытьё окопов кончится бедой!»

Но Люфт не хочет уходить. Опять пуля резко пропела на уровне головы. Вдруг какой-то резкий удар подбросил правую руку вверх. Будто палкой по руке… Такое чувство бывает, когда ударишься локтем об край стола, и электрический ток неприятно проходит по телу. Потом острая, ноющая боль сразу сжимает руку у локтя, словно что-то дёргается и дрожит в кости…

Я понимаю, что меня ранили, и быстро схожу вниз. Горячая кровь стекает по рукаву. Боль прямо невыносимая, холодеет всё внутри, и на всём теле выступает холодный пот. Хочется броситься на землю и кричать. Бритвой разрезают рубашку и делают перевязку индивидуальным пакетом.

Надо бежать к кургану, так как уже темно, и надо ехать в город в лазарет. Но бежать не могу, надо сначала придти немного в себя, а то как-то весь ослаб. Ложусь на спину и лежу минут пять, посматривая на вечернюю зарю. Потом разом вскакиваю и во всю прыть бегу назад. По дороге машу шапкой, чтобы успокоить своих, что сидят на кургане.

Ермолов бьёт из обоих пулемётов, чтобы ослабить огонь противника. На кургане мне делают ещё одну, более тщательную, перевязку. Затем сажусь на линейку и еду в город.

После стрельбы здесь как-то странно тихо. Купы деревьев темнеют сплошной массой, и на их фоне белеет церковь. Откуда-то несётся запах белой сирени. Сквозь листву горят окна пригородных дач и слышится пение. Поёт женский голос. Как здесь спокойно и хорошо! И при мысли, что мне не придётся больше ночевать в мокром тулупе под открытым небом, что меня ждёт тёплая белая лазаретная палата, что я отдохну и скоро пройдёт самая боль, и что я, наконец, ранен, меня охватывает безумная радость. Хорошо быть легко раненным! Будешь потом гулять этакой «жертвой» войны.

В лазарете 5-й тех. дивизии меня долго заставляют ждать. В перевязочной уже кончается работа; я последний раненый за сегодняшний день. В ящике полно уже от окровавленных бинтов и марли. Доктор устал: день был жаркий.

Руку разбинтовывают. С болью отдирают повязку. Бог ты мой! Ну и рука!.. Вся оранжевая и испещрённая, словно мрамор, тёмно-лиловыми пятнами и полосами. Это кровоподтёки и подкожное кровоизлияние. С обеих сторон по маленькой аккуратненькой дырочке, из которых пульсируя выползает кровь. Доктор пробует вертеть рукой, но боль тогда делается нестерпимой. Очевидно, затронута кость.

В палате я спать не могу. Сестра обещает морфий, но почему-то его не даёт. Я всё ворочаюсь, но боль такая, что спать немыслимо. Кругом стоны: то кто-нибудь просит воды, то кто-то бредит. Мешает лампа наверху, и какое-то пятно на стене словно пухнет и растёт. Скоро оно займёт всю стену. Эге! Да это попросту бред… Значит, жар есть всё-таки.

Ночью заходит сестра:

- Вы, я вижу, всё ещё морфия дожидаетесь; ну, Бог с вами.

Смеётся и идёт за шприцем. От морфия как-то тупею, но спать всё-таки не могу.

http://www.proza.ru/2011/05/14/1165

_________________
Изображение Изображение Я В контакте.



За это сообщение автора Руська поблагодарил: putnik
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Керчь в Гражданскую Войну.
СообщениеСообщение добавлено...: 09 дек 2011, 19:13 
В сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 17866
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 3653 раз.
Поблагодарили: 5995 раз.
Пункты репутации: 75
ЧЁРНЫЙ БАРОН ПРОТИВ «КРАСНЫХ ПИРАТОВ». Врангелевская авиация над Керченским проливом
Марат ХАЙРУЛИН
Родина №3/2008, спецвыпуск "Белое дело. Вехи истории"


Боевые действия белой и красной авиации в Крыму, Северной Таврии и на Таманском полуострове в 1920 году — малоизученная тема. История этого противостояния в небе подробно описана в двух источниках. Первый — изданная в 1967 году в СССР книга бывшего командира Правобережной авиагруппы И. К. Спатареля «Против чёрного барона». Второй — статья «Работа Белой авиации в Крыму и Северной Таврии в 1920 году», опубликованная в журнале «Вестник Воздушного Флота» № 13 за 1922 год и представляющая собой доклад, сделанный бывшим белым лётчиком-наблюдателем Сергеем Покровским, перешедшим впоследствии на службу в Красную армию. Там есть лишь описание деятельности авиации 13-й советской армии и ряда врангелевских авиаотрядов, работавших на главных направлениях — на Херсон, Бериславль, Перекоп, Александровск и главным образом в Северной Таврии. О защите побережья Керченского пролива, воздушных налётах белых на Таманский полуостров, а также активном использовании авиации 9-й Кубанской армии красных почти ничего неизвестно.

В начале мая 1920 года [1] начались налёты красной авиации на Керченское побережье. Воздушный флот 9-й Кубанской армии состоял из 4-го, 34-го, 35-го и 37-го разведывательных отрядов, которые базировались в Екатеринодаре. Из них было выделено Сводное боевое отделение, перелетевшее в составе нескольких самолётов на аэродром под Темрюком. Эта часть имела на вооружении «Сопвичи», «Ньюпор-17» и трофейные «Де Хэвилленды».

Изображение
Сводное боевое отделение авиации 9-й Кубанской армии. Аэродром под Темрюком, лето 1920 года.

3 мая красвоенлёт Магеров совершил на истребителе «Ньюпор-17» первый налёт на Керчь, где сбросил две бомбы. На обратном пути, на высоте 800 метров, самолёт был «подбит в нижний левый план выстрелом из орудий миноносца» [2]. Но лётчику повезло, и спуск прошёл благополучно. После этого случая красные не опускались ниже 2000 метров. 5 мая воздушная разведка «западнее Ляховки обнаружила крейсер, имеющий на борту гидросамолёты» [3]. Это был английский гидрокрейсер «Пегас» (HMS Pegasys), имевший на своём борту гидроаэропланы «Шорт 184».

Уже 6 мая англичане обнаружили аэродром у Темрюка, куда сбросили пять двухпудовых бомб, не причинивших вреда. На другой день четыре «гидры» вновь забросали бомбами стоянку красных. Осколками была пробита верхняя плоскость одного из «Сопвичей». 12 мая два английских гидроаэроплана вновь произвели налет и бомбардировали Темрюкский порт и аэродром. «Ущерба нашим самолётам не причинили, а попортили площадь аэродрома от разрыва бомб, сбросили шесть бомб по три пуда. После этого налета гидроаэропланы противника до настоящего времени больше не появлялись. По агентурным сведениям, английские лётчики с аппаратами выбыли на Родину» [4]. Таким образом, весь май 1920 года налетам красных противодействовали один английский гидрокрейсер и немногочисленные береговые и корабельные орудия белых.

Изображение
Район действий красной и белой авиации в мае-июле 1920 года.


Среди основных целей у красных пилотов были Брянский завод [5], его железнодорожные пути и замеченные в море и проливе суда белых. На них с большой высоты (1800-2000 метров) сбрасывались бомбы, в основном 25-фунтовые (10 кг) и 10-фунтовые (4 кг). Цели также обстреливались пулемётным огнём с самолётов.

В этой связи возникла острая необходимость в истребителях для охраны Керчи от налётов красных. Выбор пал на 3-й авиаотряд под командованием капитана Стройновского. После прибытия в Крым отряд восстанавливал свою материальную часть в 1-м авиапарке в Симферополе. Для полетов на Перекопском участке было выделено артиллерийское отделение 3-го авиаотряда, которое действовало из Армянска. Один истребитель «Ньюпор-23» был подготовлен для 3-го отряда в сборочной мастерской Военно-авиационной школы на Каче, под Севастополем. На нём 27 мая штабс-капитан Денисенко перелетел в селение Катерлез под Керчью. Его аппарат прибыл первым из истребительного отделения 3-го авиаотряда. Уже 30 мая пилот вылетал для преследования самолёта противника. В тот же день Денисенко атаковал привязной аэростат красных на станции Запорожская. В донесении он сообщил, что «обстрелянный аэростат большой величины и с двумя корзинками снизился. Неприятельским обстрелом из пулемёта перебит правый нижний трос руля высоты самолёта» [6]. Командир 3-го воздухотряда доносил об этом нападении: «На ст. Запорожская был атакован аэростат с воздухоплавателем Кулинченко и наблюдателем 1-й тяж. батареи Емельяновым. По аэростату самолётом противника с 1/2 версты был открыт пулемётный огонь. Кулинченко из корзины открыл огонь из «Льюиса», который принудил самолёт быстро повернуться от аэростата и полететь в тыл. Аэростат получил 14 пробоин, ввиду чего его снизили и газ перелили в газгольдеры, оболочка была исправлена через 6-7 часов. Лётчик противника, предполагаю, ранен, ввиду его нервного и неуверенного крутого поворота от аэростата» [7].

Изображение
Рисунок, выполненный 21 июня 1920 года алексеевцем Борисом Павловым.
На нём показаны четыре самолёта 3-го авиаотряда на аэродроме в селении Катерлез. Есаул Просвирин готовится вылететь на своём «отважном Ньюпоре № 5».


Изображение
Сборка «Де Хэвилленда» красвоенлёта Моисеева. Эти машины находились также на вооружении 1-го авиаотряда имени генерала Алексеева.


Бомбы с прилетавшего 30 мая красного самолета, который не смогли перехватить летчики 3-го авиаотряда, по сообщению керченской газеты «Голос жизни», попали в жилые кварталы: «Около 8 часов утра сброшенная с советского аэроплана бомба попала в дом Тищенко, в квартиру преподавателя мужской гимназии Ю. Ю. Марти. Пробив крышу, бомба произвела сильные разрушения в двух комнатах. Находившиеся в комнатах 6 человек, ещё спавших, были забросаны штукатуркой, не причинившей им никаких повреждений. Силой взрыва были выбиты все стёкла в близрасположенных квартирах. Другая бомба упала около дома Бенардажи, но взрыва не последовало» [8]. «Сопвич» из 35-го разведавиаотряда (красвоенлёт Каминский и лётнаб Земулен) не имели задания бомбить мирные кварталы. Они просто сбросили четыре 25-фунтовые бомбы в гавань Керчи.

Через неделю в газете вновь появилась заметка, сообщавшая, что «красный пират, производящий свои налёты на город, до сегодняшнего дня успел разрушить бомбами частные квартиры и причинил ранения следующим лицам (перечислены 6 человек. — М. X.). Двумя бомбами причинены разрушения в двух квартирах беженцев по Мелек-Чесме против мельницы Шарогородского. Одной бомбой, разорвавшейся во дворе еврейской синагоги, выбиты вдребезги все стекла и стены испещрены осколками»
[9].
Красные самолёты обнаружили в Керченском проливе против мыса Ак-Бурун «броненосец, который при появлении самолёта повертывался к нему бортом при помощи буксирного парохода. Броненосец всё время развёртывался и стрелял из дальнобойных орудий по самолёту, разрывы замечались на высоте 2000-3000 метров». Бомбы весом в 10 кг не могли причинить вреда линейному кораблю «Ростислав» [10].
3 июня 1920 года состоялся первый воздушный бой. Утром три «Сопвича» красных бомбили керченскую гавань, где «стояли три парохода и до 30 мелких судов». На перехват вылетел на своём «Ньюпоре» штабс-капитан Денисенко. Красвоенлёт Чулков позднее писал в своём донесении: «Южнее мыса Ак-Бурун... заметили неприятельский Ньюпор, который был на одной высоте с самолётом и шёл прямо на наш самолёт, всё время атаковывая и стреляя пулемётным огнём. После обстрела нашими лётчиками в районе косы Тузлы неприятельского самолёта он повернул и пошёл на снижение. После встречи и обстрела неприятельским самолётом в нашем самолёте испортился маслопровод и нам пришлось планировать с остановившимся мотором в хут. Васюринский, где и опустились благополучно. После исправления перелетели в Темрюк» [11].
В июне налёты на Брянский завод, суда в гавани и в Керченском проливе продолжились. Им противостояло всего два «Ньюпора», один из которых 11 июня вышел из строя при неудачной посадке. Есаул Просвирин целую неделю летал на «отражение неприятельских самолётов» и охрану города Керчи. 18 июня в 3-й авиаотряд прилетел поручик Барковский на «Ньюпоре-23». На следующий день в Катерлезе приземлился «Вуазен» есаула Кованько. 29 июня прибыли из Качи поручик Константинов на «Ариэйте», сопровождаемый поручиком Скроботовым на «Ньюпоре». На следующий день начал работать «Ньюпор» подпоручика Шевчука, подломанный десятью днями ранее при перелёте из Симферополя в отряд. Таким образом, к 1 июля в 3-м авиаотряде находилось три истребителя и два разведчика. Все машины были собраны из старых частей в мастерской военно-авиационной школы на Каче и в 1-м авиапарке в Симферополе.

Борис Павлов, чей Алексеевский полк находился в селении Катерлез, вспоминал: «Спокойное течение жизни лишь иногда нарушалось налётами красных самолётов или, как тогда говорили, аэропланов: Тамань, занятая большевиками, была через пролив. Иногда, как предупреждение о приближающемся неприятельском самолёте, раздавались выстрелы с «Ростислава» — броненосца, стоящего на якорях при входе в Керченский пролив. Передвигаться он не мог, так как на нём англичанами были взорваны котлы. Он служил как бы плавучей крепостью, защищающей от большевиков проход из Азовского в Чёрное море. Прилетал обычно один самолёт и бросал две или три бомбы. Зенитной артиллерии не было, и поднималась бестолковая стрельба из пулемётов и винтовок. Бомбы бросались не только на военные объекты, как, например, Керченскую крепость, находящуюся при входе в гавань, но и на центр города. Разрушений и жертв от этих бомб, которые по сравнению с теперешними были просто игрушечными, почти не было; только поднималась паника, особенно среди торговок на базаре, которые, бросая свои лотки на произвол судьбы, разбегались в разные стороны. Иногда эти самолёты разбрасывали листовки. Как-то раз разбрасывались листовки, подписанные генералом Брусиловым, бывшим главнокомандующим русской армией, пошедшим на службу к большевикам» [12].

Изображение
П. Н. Врангель инспектирует лётчиков 5-го авиаотряда. 1920 г. РГАКФД.

Налёт красных на Керчь 29 июня (12 июля) 1920 года, в праздник Петра и Павла, вызвал возмущение и гнев жителей города, был широко использован белой пропагандой, хотя ущерб от бомбардировки, сопровождавшейся разбрасыванием листовок, был минимальным. Газеты пестрели сообщениями о воздушных разбойниках, которые для налёта «выбрали праздничный день и время, когда улицы переполнены гуляющими. Красный дьявол, паривший в голубой выси, мог быть вполне доволен: одним лёгким движением, спускавшим бомбу, он уничтожал матерей с детьми, девушек, молодые цветущие жизни, от которых была бесконечно далека тень смерти. Благодаря случаю, этот дьявольский план не вполне удался, — снаряды упали во дворах и на крышах домов».
По мнению белой печати, «когда аэропланы противника летают над городом и начинают сбрасывать бомбы — это совершенно ненужное для целей борьбы варварство, чистый бандитизм. С огромной высоты, самым примитивным способом (ибо точных метательных аппаратов ещё нет) сбрасываются бомбы, попадающие куда угодно, только не туда, куда летел лётчик... С такой высоты, какой держатся советские аэропланы, надеяться попасть нельзя, разве только случайно... Можно заранее сказать, что сброшенная бомба попадёт в самых мирных граждан, в их жилища, в их детей, в больных или раненых, то совершится лишний акт варварства, которыми и так уже переполнилась чаша гражданской войны... Героизм наших лётчиков на фронте граничит с легендой. Героизм советских лётчиков, бомбардирующих мирную Керчь и её население, граничит только с нравами каменного века». 30 июня состоялись похороны жертв налёта 29 июня. За гробами шли колоссальные толпы народа. Многие магазины были закрыты [13].
В тот день, 29 июня, красные вылетали дважды — утром и вечером по три самолёта. Судя по вечерним донесениям советских пилотов, бомбы сбрасывались «на станцию Керчь — 50 фунтов, на Брянский завод, на полотно железной дороги, — 50 фунтов, в порт Керчь, где стояли крейсер и два больших парохода и две больших баржи, чем-то гружённые, и в расположение построек пристани — 8 х 25-фунтовых» [14]. Поручик Барковский три раза поднимался на перехват, но помешать налётам не смог.

За июнь 1920 года 3-й авиаотряд совершил 40 боевых вылетов продолжительностью 49 часов 25 минут по охране Керчи, тогда как сводное боевое отделение красных за июнь (по новому стилю) имело уже 155 боевых часов налёта.

В июле противостоять налётам пытались несколько истребителей 3-го авиаотряда. Первую потерю отряд понёс 19 июля. В тот день с боевого вылета не вернулся штабс-капитан Денисенко. Его самолёт видел поручик Шевчук: «В море у неприятельского берега в Керченском проливе опустился самолёт типа «Ньюпор». Судьба Денисенко не известна». Очевидно, Денисенко опустился в море из-за неисправности мотора и погиб при посадке. В советских документах о пропавшем лётчике и самолёте упоминаний не найдено.

Интересен факт, что ротмистр Горчанинов в июле летал в 3-м авиаотряде белых, а по другую сторону фронта в 34-м авиаотряде красных воевал его недавний подчинённый по фронту Первой мировой войны поручик Краснощёков.

20 июля из Джанкоя в Катерлез перелетел в полном составе 1-й авиаотряд имени генерала Алексеева под командованием штабс-капитана Кованько. Один из шести «Де Хэвиллендов» был повреждён при посадке. Отряд прибыл для участия в будущем десанте генерала Улагая на Тамань. В оперативных сводках 9-й армии стали отмечаться случаи появления самолётов противника, производивших разведку и сбрасывающих бомбы в районе косы Чушка и станции Варениковской, «очевидно, имевшие задание для начала подготовки к операции высадки десанта войск в районе посёлка Ахтарский». После 25 июля они стали появляться ежедневно по несколько раз в день — одним, двумя аппаратами над Таманским полуостровом, в районе Темрюк, Крымская, Анапа и Варениковская.

Изображение
Истребитель «Ньюпор-23», вооружённый несинхронным пулемётом «Льюис». На машинах данного типа воевали лётчики 3-го авиаотряда Русской армии в 1920 году.

Утром 29 июля красные произвели очередной групповой налёт на Керченскую гавань в составе шести самолётов. Было сброшено 45 бомб общим весом 28 пудов. Поручик Барковский атаковал «Фарман-30». После 20-минутного боя пилот «Ньюпора» из-за неисправности мотора совершил вынужденную посадку. В своём донесении красвоенлёт Иванов писал: «В районе Катерлез встретили неприятельский самолёт истребительного типа «Ньюпор», который начал нас обстреливать и не давая идти на свою территорию, заставив снизиться до 1500 м, благодаря нерастерянности и находчивости наблюдателя мл. механика Олехновича, встретившего из пулемёта «Ньюпор» и не допуская его на близкое расстояние. Истребитель, преследуя нас до Ени-Калей, пошёл обратно, очевидно, у него вышли все патроны. У нашего самолёта оказался пробит руль поворота, крылья верхних планов и бензиновый бак. Ввиду чего бензин весь вытек и мотор остановился. Пройдя Ахтанизовскую и не дойдя до аэродрома, были вынуждены спуститься в подсолнухи, от чего при посадке аппарат разбит» [15].

Вечером 29 июля два самолёта из 1-го авиаотряда совершили налёт на аэродром красных, который находился на Гнилой горе, в шести верстах восточнее Темрюка. Было сброшено 15 бомб, от разрыва которых пять аэропланов получили незначительные повреждения. Осколком бомбы было порвано полотно элерона одного из «Де Хэвиллендов».

Утром 31 июля вновь был совершён налёт на аэродром, в котором участвовали все исправные четыре машины алексеевского авиаотряда. Противником было сброшено 30 бомб. Из трёх самолётов был выведен из строя «Сопвич», у которого «осколками бомб пробиты масляные и бензиновые баки, лонжероны и стойки плоскостей, части шасси и местами порвано полотно и пробиты стойки фюзеляжа».

Эти события были отмечены в керченской газете «Русское дело»: «Нашими лихими лётчиками с 29 по 31 сего июля (11 и 12 августа н. ст.) уничтожены и выведены из строя 7 аэропланов красных... Утром 29 июля (11 авг.) 5 красных аппаратов совершили свой последний налёт, катастрофически закончившийся для всех их эскадрилий. Головной самолёт противника, встреченный в р-не Аджимушкая нашим самолётом, получил в бою повреждения и разбился на Таманском полуострове, остальные 4 неприятельских самолёта, преследуемые 2 нашими аэропланами, скрылисьу Темрюка, причём наши лётчики, обнаружив место спуска аппаратов противника, решили их атаковать и вечером того же дня 2 наших аппарата, вылетев в Темрюк с запасами бомб, увидели у г. Гнилой б аппаратов, готовившихся к полёту. Спустившись до 700 м, забросали бомбами и обстреливали из пулемётов. Можно считать, что противнику были нанесены серьёзные повреждения, т. к. 30 июля (12 авг.) наш разведывательный самолёт обнаружил на аэродроме противника всего 3 машины. 31 июля (13 авг.) наши лётчики в 7 ч. 31 мин. утра, взяв с собой бомб, направились на аэродром и обнаружили 3 самолёта противника. Сбросили бомбы. Одна бомба разбила хвост одного аппарата, другая же 3-пудовая взорвавшись вблизи 2 аппаратов, обволокла их дымом» [16].

Красные аэропланы прекратили налёты на керченское побережье и переключились на уничтожение десанта генерала Улагая, высадившегося в начале августа в районе станицы Ахтарской. За июль 3-й авиаотряд белых совершил 89 полётов общей продолжительностью 134 часа 50 минут. 4 августа 1920 года отряд приказом Врангеля был награждён «в воздаяние особо доблестной и весьма успешной работы, беспримерных подвигов, храбрости, мужества и самоотвержения, проявленных в боях за освобождение Родины от врагов с 25 мая... авиационным флагом с лентами и знаком ордена Св. Николая Чудотворца»...

Примечания

1. Все даты приведены по старому стилю, который использовался в Русской армии генерала Врангеля.

2. РГВА. Ф. 192. Оп. 3. Д. 1352. Л. 3.

3. Там же. Д. 844. Л. 156.

4. Там же. Ф. 109. Оп. 5. Д. 30. Л. 831.

5. Брянский завод (Керченский металлургический) во время Первой мировой войны выполнял заказы для фронта: изготовлял снаряды для тяжёлых орудий, гранаты, рельсы для железных дорог, собирал паровозы и вагоны, ремонтировал военную технику. В 1917 г. производство на металлургическом заводе стало быстро сокращаться, а 26 июня и вовсе остановилось, так как уголь перестал поступать вообще. Брянский завод долго агонизировал, подвергаясь нещадному разграблению при менявшихся властях. В 1920 г. белые использовали его для ремонта железнодорожной техники, в том числе и бронепоездов.

6. РГВА. Ф. 40060. Оп. 1. Д. 3. Л. 81.

7. Там же. Ф. 109. Оп. 9. Д. 56. Л. 7.

8. Голос жизни. Керчь. 1920. 31 мая.

9. Русское дело. Керчь. 1920. 6 июня. № 1.

10. Бывший линейный корабль Черноморского флота «Ростислав» с начала лета стоял как плавучая батарея (из-за взорванных англичанами цилиндров высокого давления) в Азовском море, при входе в Керченский пролив, охраняя последний от возможного прорыва красных судов. И. РГВА. Ф. 192. Оп. 3. Д. 1352. Л. 40.

12. Павлов Б. Первые четырнадцать лет. М. 1997. С. 98.

13. Русское дело. Керчь. 1920. 30 июня. №4.

14. РГВА. Ф. 192. Оп. 3. Д. 1352. Л. 78.

15. Там же. Л. 126.

16. Русское дело. 1920.1/14 августа. № 47.

http://www.retroplan.ru/encyclopaedia.h ... obi2Id=717

_________________
Изображение Изображение Я В контакте.



За это сообщение автора Руська поблагодарили - 3: bliss, putnik, Черновъ
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Керчь в Гражданскую Войну.
СообщениеСообщение добавлено...: 25 янв 2012, 16:00 
Не в сети
Штатный раздолбай
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 02 апр 2010, 21:03
Сообщений: 4143
Откуда: Город-Герой Керчь
Благодарил (а): 437 раз.
Поблагодарили: 860 раз.
Пункты репутации: 29
Цитата:
Керченские каменоломни в 1919 г.

В истории революционного повстанчества борьба керченских партизан весною 1919 г. принадлежит к числу наиболее героических и в то же время высоко трагических эпизодов.

Глубоко под землей в многоверстных запутанных лабиринтах пригородных каменоломен формировалась база партизанского движения. В течение нескольких месяцев отсюда велась упорная борьба с врагом, силы которого были неизмеримо выше — с регулярной армией Деникина, энергично поддерживаемой «союзным» флотом.

Публикуемые ниже документы рисуют картину серьезных военных операций и с очевидностью показывают, какую существенную роль сыграли керченские партизаны. Они содействовали разложению белой армии, притягивая из нее революционно настроенные элементы, заставляли белых снимать с фронта крупные воинские силы. Борьба началась в феврале 1919 г., когда в Старо-карантинских каменоломнях появились первые группы, беспокоившие белое командование[1]. Несколько позже, в марте, каменоломни были превращены в базу революционного повстанчества. В деревне Аджимушкай состоялся подпольный съезд городских и пригородных деревенских большевистских ячеек, на котором было решено начать в каменоломнях формирование партизанских отрядов и был избран военно-революционный штаб каменоломен во главе с тов. Самойленко.

Тогда же в Аджимушкайских каменоломнях началась организация партизанских отрядов. К основному руководящему ядру, состоявшему из большевиков, быстро стали присоединяться многочисленные крестьяне, в особенности призывных возрастов.

Вскоре часть отрядов была направлена в соседние — Багеровские каменоломни, откуда систематически совершались партизанские налеты на проходившие мимо (у одноименного полустанка) воинские эшелоны, интендантские обозы и т. д. Вскоре к Багеровскому отряду присоединилась группа Денисенко из Старо-карантинских каменоломен (свыше 100 человек). Белые сосредоточили крупные силы и систематическими взрывами выбили, в конце концов, партизан, укрывшихся в сравнительно мало разветвленных галлереях Багеровских каменоломен. Небольшая часть уцелевших от взрывов вернулась в Аджимушкайские каменоломни. Сюда же попали таким образом и остатки группы Денисенко, состоявшей в значительной степени из деклассированных элементов, с которой повстанцам пришлось уживаться и даже итти на совместные действия для /41/ защиты каменоломен и для организации партизанских налетов на Керчь, на проходившие по железной дороге воинские эшелоны и т.д. При этом, хотя значительная часть из группы Денисенко и растворилась всецело в среде революционных повстанцев, но все же это вынужденное сожительство чрезвычайно осложнило обстановку и наносило существенный вред движению.

полностью тут: http://scepsis.ru/library/id_3111.html

_________________
Ищу смысл в смысле
Изображение



За это сообщение автора Crazy поблагодарил: Руська
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Керчь в Гражданскую Войну.
СообщениеСообщение добавлено...: 04 фев 2012, 00:07 
В сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 17866
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 3653 раз.
Поблагодарили: 5995 раз.
Пункты репутации: 75
Шидловский С. Н. — Записки белого офицера.


Керченское восстание и подавление его.
Наступление 5 июня 1919 г. Очищение Крыма.
Каховка.


Город Керчь находится, как известно, между двумя небольшими возвышенностями. На этих холмах еще со времен Византии начали вырезать из известнякового слоя строительные материалы. Образовались пещеры и подземные ходы, становившиеся со временем все больше и больше. В наше время они достигли значительных размеров: ходы имели до 12 верст длины, известных выходов было более 300. Кроме того, ходили слухи (никто этого наверное не знал), что были коридоры, имевшие выход прямо в город и в ближайшие деревни. Пещеры были настолько широкие, что в них мог свободно въехать грузовой автомобиль, имелись также подземные залы.

В этих каменоломнях засели местные большевики; туда была свезена масса награбленных винтовок, пулеметов, ручных гранат и патронов и большое количество продовольствия. Когда началось наше наступление от Перекопа, каменоломщики начали действовать, всячески препятствуя переправе чего бы то ни было на Кубань, грабя окружающие деревни и делая подступы к Керчи весьма опасными. Все, кто попадался к ним в плен, могли быть уверены, что живыми не выберутся. Борьба с ними была весьма затруднительной, т. к. надо было систематически загонять разбойников в каменоломни и взрывать выходы, а на это требовалось порядочно войска и большое количество взрывчатых материалов, что было трудно при положении на фронте.

Наш взвод прибыл в Керчь поздно вечером и мы выгрузились из вагонов в тот же день. Как известно, вокзал находился в трех верстах от города. Каменоломщики до нашего прибытия три раза занимали станцию, так что стоять у вокзала остальную часть ночи было сопряжено с беспокойством, нужно было выставить охранение. Наутро, соединившись с частями гарнизона, мы перешли на Брянский завод охранять город со стороны Аджимушкайских каменоломней (северная сторона), в то время как остальные части гарнизона, а именно сводный полк Кавказской дивизии с подрывной командой, ликвидировали крепость каменоломни (южная сторона). В тот же день нас послали на Эникале произвести некоторые обыски и аресты. К вечеру пришли обратно, сразу же снялись и ушли в город, т. к. каменоломщики начали отрезать Брянский завод от города. Расположились на тюремной улице. Так прошло приблизительно около недели, мы несли сторожевую службу, охраняя с северной стороны город.

Крепостные каменоломни были почти ликвидированы. Сидящие в них большевики в последнюю ночь вышли и присоединились к аджимушкайцам, неожиданно напав по дороге на мирно спавшие в городе части и взяв пленных. Тогда окружное начальство взялось за ум, город был объявлен на военном положении; выходить после 9 часов запрещалось, сторожевка выдвинута к вышке железной дороги от вокзала до Брянского завода. Оба наши орудия стояли день и ночь на позиции. В это время я с четырьмя солдатами, в числе которых был и мой брат был отправлен на Тамань за обозом и лошадьми. Здесь я после двух месяцев, наконец, получил свои вещи. Мой брат на Тамани был болен лихорадкой. Спустя неделю я вернулся с обозом в Керчь. За время моего отъезда произошли перемены: крепостная каменоломня была ликвидирована, большевики, чувствуя, что им приходит конец, обнаглели, сделали вылазку из Аджимушкайских каменоломней и чуть не влезли в город. В самом городе со дня на день ожидали их вступления.

На следующую ночь после моего приезда было приказано загнать каменоломщиков обратно в их дыры и приступить к взрыву выходов. Сопротивлялись они отчаянно, мы несли большие потери. Батарея стреляла на прицеле меньше 10 (около 200 сажень), так что осколки наших гранат летели к нам обратно, был ранен капитан Стрелев. Надо сказать, что все мы в это время озлобились, достоверно стало известно, что все заправилы в каменоломнях были евреи и что даже существовала особая еврейская рота. Все попадавшие к нам плен каменоломщики были повешены. Так шаг за шагом мы завоевывали одну дыру за другой. На ночь уходили в город, стояли в небольшом дворе, окруженном высокой каменной стеной, у ворот всегда находился пулемет, а на стычках — часовые с винтовками.

Интересный тут произошел случай. Я был дежурным и обходил расположение батареи, вдруг слышу два выстрела. Кинулся к парку, спрашиваю, в чем дело. Мне показывают на какого-то человека, спокойно идущего по улице с чем-то в руках, который, не обращая внимания на неоднократные оклики, не останавливался. Я еще раз его окликнул, пригрозил, что буду стрелять, но он, не обращая ни малейшего внимания, продолжил идти. Часовые в расположении соседних частей начали его обстреливать, но он все спокойно шел. Тогда я взял трех солдат и отправился следом за ним. Оказалось, что это был слепо-глухо-немой, несший домой какую-то провизию, и его, конечно, сразу же отпустили.

Перед рассветом мы выезжали к каменоломням и там простаивали целый день. (В это время Котляревский получил отпуск и его заменил Лагодовский.) Тогда же прибыл с фронта в Керчь 2-й офицерский Дроздовский конный полк, как раз вовремя, т. к. почти все выходы из каменоломней были уже взорваны и большевики в отчаянии решились выйти и прорваться сквозь охранение, напасть на город и занять его, рассчитывая на поддержку местной черни.

Это произошло в 20-х числах мая: ночью мы были разбужены сильной стрельбой в городе, приближавшейся к нам. Моментально поняв, в чем дело, мы были на местах, пулемет вывезен, построены баррикады на улицах. Следовало ожидать приближения каменоломщиков, т. к. мы стояли рядом с тюрьмой, в которой содержалось много большевиков. Не дожидаясь их прихода, мы ликвидировали всех политических в тюрьме. Приблизительно через час мы и остальные части собрались около управления начальника гарнизона, которое находилось почти в центре города, чтобы оттуда начать действовать против ворвавшихся в город. Там я узнал следующее: каменоломщики ночью вышли совершенно не известными нам выходами почти в самом городе недалеко от вокзала, заняли его и продвинулись до фабрики Месаксуди в самом порту, вырезая по дороге всех не успевших бежать от них офицеров и солдат. Но около фабрики Месаксуди стоял 2-й конный Дроздовский полк, на который они наткнулись совершенно для себя неожиданно, и который встретил их надлежащим образом и выгнал до горы Митридат и до кладбища, где они и засели. Приходилось шаг за шагом их выбивать, неся порядочные потери. Они сидели в домах и за разными прикрытиями, зря не стреляли, а вылавливали одиночных людей, их они не щадили. Все они были землисто-желтого цвета, потому что долго сидели под землей без света. По этому цвету кожи можно было сразу определить каменоломщика.

К вечеру город был освобожден — все оставшиеся в живых каменоломщики разбежались, скрываясь по городу. Начались обыски, аресты и расстрелы, брали всех подозрительных, придерживаясь правила: лучше уничтожить десять невинных, чем выпустить одного виновного; заодно был утоплен издатель меньшевистской газеты «Волна», все время писавшей против добровольцев.

Три дня продолжалась эта история и одновременно взрывались последние выходы Аджимушкайской каменоломни. За это время в Керчи было уничтожено до 3000 человек, большей частью евреев. Англичане, бывшие в Керчи, целыми днями бегали со страшно довольными лицами по городу, снимая фотографическими аппаратами повешенных и расстрелянных. Можно с уверенностью сказать, что почти ни один из сидевших в каменоломнях не удрал. Они были здорово изобретательны в способах скрывания себя, например, двух нашли под полом в комнате, которую занимал командир второго офицерского Дроздовского конного полка, одного — в нашем парке в кустах почти у самой пушки с винтовкой, читавшего газету. Другой влез в дом тюремного сторожа, угрожая ему гранатой, но сторож схватил из-под подушки свой револьвер и с первого выстрела попал нахалу в лоб. Замечательно, как эти каменоломщики были осведомлены, они знали точное расположение всех частей, в том числе и нашей батареи, для которой у них уже были готовы номера и ездовые, на случай ее захвата. Всему их предприятию главным образом помешал, как выше сказано, прибывший накануне 2-й Конный полк. В самом конце мая, когда все каменоломщики были ликвидированы, мы присоединились к нашему первому взводу в Огуз-Тобэ.

http://ava.telenet.dn.ua/bookshelf/Shid ... gl_02.html

_________________
Изображение Изображение Я В контакте.


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Керчь в Гражданскую Войну.
СообщениеСообщение добавлено...: 22 фев 2012, 23:07 
В сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 17866
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 3653 раз.
Поблагодарили: 5995 раз.
Пункты репутации: 75
Мрачно выглядел город в дни хозяйничания деникинских и врангелевских банд. Грабежи, убийства, массовые издевательства над керчанами возобновились с ещё большей силой. Рабочие жестоко эксплуатировались, за малейшее подозрение и сочувствие к Советской власти люди арестовывались и расстреливались без суда.

В суровых условиях пришлось действовать подпольному комитету партии, который установил тесную связь с рабочими и крестьянами. Одним из важных решений комитета было создание партизанских отрядов для борьбы с интервентами и белогвардейцами. Для осуществления намеченной цели в марте 1919 года в Аджимушкайских каменоломнях была проведена подпольная конференция. На конференции присутствовали рабочие металлургического завода, каменоломен, рудников, крестьяне ближних сёл.

В это время оккупанты начали мобилизацию. Проведённая большевиками работа среди населения способствовала тому, что на сборные пункты почти никто не являлся. Массовые расстрелы уклоняющихся от мобилизации ни к чему не привели. Они лишь вызвали ещё большую ненависть к белогвардейцам. Поэтому многие, подпавшие под мобилизацию, ушли в каменоломни, сюда же прибывали рабочие, матросы. Под руководством городского подпольного комитета был создан партизанский отряд, избран военно-революционный штаб.

Партизанские отряды были организованы не только в Аджимушкайских, но и в Старокарантинских и Петровских каменоломнях. Особенно приток в отряды усилился после того, как белогвардейцы, узнав о существовании партизан, расстреляли несколько семей тех, кто находился в каменоломнях. Теперь к партизанам приходили целыми семьями.

Старокарантинским отрядом партизан командовал рабочий-сапожник Василий Денисов, которого хорошо знали рудокопы. Активное участие в создании отряда принимал офицер-моряк Пётр Алексеев. К марту 1919 года численность отряда превысила 180 человек. Это были в основном рабочие рудника, каменоломен, крестьяне помещика Оливье. Подпольный комитет партии направил в отряд своего члена т. Пирогова.

Военно-революционный штаб партизанских отрядов, в который вошли тт. Горбульский, Бурцев, Урсатьев, Самойленко, Юрченко и другие, обосновался в Аджимушкайских каменоломнях.

Партизаны вскоре перешли к активной борьбе. Кроме ежедневных нападений на отдельные белогвардейские части, казармы, вокзал, находящиеся в порту суда, они вели и дневные бои. Белогвардейцам наносился большой урон.

В апреле 1919 года Красная Армия ударила по белогвардейским войскам в районе Перекопа и Сиваша. Были освобождены Джанкой, Евпатория, Феодосия, Симферополь. Части Красной Армии вышли к Акманайскому перешейку. Здесь в бой вступили английские и французские суда, которые были в Азовском море, и начали усиленный обстрел советских войск. Наступление приостановилось. Интервенты и белогвардейцы усилили террор в Керчи и в окрестных сёлах. Были произведены взрывы выходов из каменоломен. К ним подтянули вооруженные отряды, за каменоломнями усилили наблюдение.

С поверхности земли в Старокарантинских каменоломнях прослушивались передвижения партизан. Партизанам было известно: у белогвардейцев имеются сведения, что в каменоломнях якобы находится большой кавалерийский отряд. Поэтому в поселок Старый Карантин были стянуты значительные силы врангелевцев. Фактически у партизан был всего один слепой шахтерский конь, на котором к шурфу подвозили раньше пиленый камень. Чтобы обмануть врага и побольше оторвать с фронта врангелевских сил, партизаны поочерёдно водили лошадь вокруг опоры, наверху создавалось впечатление, что в подземных ходах движется целая кавалерийская часть. Уловка удалась. Силы врага были отвлечены от фронта и Аджимушкайских каменоломен, где в это время партизаны находились в тяжелейших условиях.

В первой половине мая интервенты и белогвардейцы крупными силами атаковали Аджимушкайские каменоломни. Суда интервентов бомбардировали партизан целыми сутками. Но когда начался штурм партизанской твердыни, белогвардейцы напоролись на сильный встречный огонь и, понеся огромные потери, отступили. Были пущены в ход удушливые газы, взорван колодец с водой, прекратилась доставка продовольствия. Кроме партизан, в каменоломнях находились женщины, дети, старики.

Городской комитет партии и революционный штаб решили выйти из каменоломен и повести наступление на Керчь. Для более мощного удара силы партизан были объединены. Смелый рейд совершили старокарантинцы. Они разбили карательный отряд белых и, захватив крупные трофеи, прорвались к аджимушкайцам.

Военно-революционный штаб разработал план решительного наступления. Из лучших бойцов были сформированы три ударных отряда. В ночь на 22 мая (4 июня) партизаны вышли на поверхность и двинулись в Керчь. К ним присоединились рабочие, моряки, рыбаки, крестьяне. Завязались жестокие уличные бои. Партизанам удалось захватить несколько важных объектов, укрепиться на горе Митридат.

Белогвардейцы были в панике. Только на следующее утро 23 (5 июня), получив сильное подкрепление, при поддержке артиллерии военных судов интервентов, они начали общее контрнаступление. Партизаны бились до последнего патрона, рукопашная следовала за рукопашной. Особенно ожесточенно дрались партизаны на большой Митридатской лестнице (на этом месте до Великой Отечественной войны была установлена мемориальная доска, которая разрушена во время военных операций). Теснимые превосходящими силами врага, партизаны с боями частично прорвались в каменоломни, где оставались женщины и дети.

Со схваченными партизанами-большевиками белые свирепо расправлялись. Ужасной смертью погибли С. Горбульский, П. Алексеев и другие (1). Только за один день было расстреляно и повешено более 1500 человек. Улицы и площади города были залиты кровью, завалены трупами зарубленных, замученных людей. Для устрашения населения на телеграфных столбах висели повешенные. Их не разрешали снимать.

Чувствуя свою неминуемую гибель, в последней предсмертной агонии злорадствовал враг. Кровью, силой оружия хотели задушить оккупанты Советскую власть. Но им это не удалось. Народ, ведомый партией, созданной Лениным, вынес всё, он одержал победу. Интервенты и их ставленники были изгнаны из Крыма. 16 ноября 1920 года командующий Южным фронтом М. В. Фрунзе телеграфировал В. И. Ленину: «Сегодня нашей конницей занята Керчь. Южный фронт ликвидирован».

Керчане бережно сохранили в своих сердцах светлую память о погибших партизанах и подпольщиках. В честь героического выступления партизан, одна из улиц Керчи названа 23 мая. Есть улицы имени Горбульского, Петра Алексеева.

Керченская руда Сергей Башарин

http://kerch.name/history/sovet/kerchrud/5.html

_________________
Изображение Изображение Я В контакте.


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Керчь в Гражданскую Войну.
СообщениеСообщение добавлено...: 22 ноя 2012, 22:18 
В сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 17866
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 3653 раз.
Поблагодарили: 5995 раз.
Пункты репутации: 75
Крымская эвакуация. 1920 год


Ушаков А. И.

11 ноября 1920 года (по новому стилю) генерал Петр Николаевич Врангель, последний правитель Белого Юга России, отдает приказ об эвакуации "всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства, с их семьями, и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага".

В это же время выходит одно из последних сообщений Южнорусского правительства, в котором говорится, что "в виду объявления эвакуации для желающих офицеров, других служащих и их семейств, правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, какие ожидают приезжающих из пределов России. Недостаток топлива приведет к большой скученности на пароходах, причем неизбежно длительное пребывание на рейде и в море. Кроме того совершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающих, так как ни одна из иностранных держав не дала своего согласия на принятие эвакуированных. Правительство Юга России не имеет никаких средств для оказания какой-либо помощи как в пути, так и в дальнейшем. Все это заставляет правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственной опасности от насилия врага — остаться в Крыму".

Приказ и сообщение были разосланы по телеграфу по всем городам Крымского полуострова для "широкого оповещения" населения.

Итак, об окончании кровопролитной гражданской войны было фактически объявлено. Последний клочок Белой России был вынужден отступить перед стремительной силой красных.

Города Крымского полуострова закипели сборами, слухами и тревогой. Началась эвакуация...

Но еще за полгода до этого штабом главнокомандующего совместно с командующим флотом был разработан секретный план возможной эвакуации. Для обеспечения выполнения этого плана в черноморском бассейне должен был оставаться определенный тоннаж судов. Все корабли, и другие плавсредства были распределены по портам. В тех же портах "приписки" был образован неприкосновенный запас угля, машинного масла и продовольствия на случай объявления эвакуации.

Как только было принято решение об эвакуации из Крыма, сразу же был отдан приказ о сосредоточении судов в портах, согласно выработанному плану. Войска, получив приказ оторваться от противника, быстрыми переходами, в течение двух-трех дней, достигли указанных им портов. В эти же дни, в секретной разведывательной сводке Полевого штаба Красной армии говорилось о том, что отступающая армия разбилась на две группы: первая – в составе 1-го, 2-го армейских и конного корпуса генерала Барбовича двинулась на Симферополь и далее на Севастополь и Ялту, а вторая – в составе 3-го армейского, Донского и Кубанского корпусов, 15-й пехотной дивизии двинулись к Керченскому полуострову.

Приказ генерала Врангеля об оставлении Крыма основную массу населения и армии поразил своей неожиданностью, хотя несомненно многие уже ждали его. В первый день эвакуации особой тревоги и паники не наблюдалось. "Первое, что хочется отметить, – писал П.С. Бобровский, – это — отсутствие паники. Ни на вокзале в Симферополе, ни в поезде, ни на станции в Инкермане не видел я обезумевших людей, спешки, давки. Напротив, меня скорее удивляла какая-то медлительность и относительное спокойствие. Был большой беспорядок, не чувствовалось железной руки власти. Но все же, хотя и беспорядочно, с опозданием, кто-то отдавал распоряжения, кто-то исполнял их, и дело эвакуации шло своим чередом. В лицах, в словах той огромной массы людей, которую я перевидал за этот первый день пути, я не видал особой тревоги или страха" (1).

С раннего утра 12 ноября по улицам Севастополя начали передвигаться повозки и группы людей направлявшихся в сторону порта. Желающие выехать записывались в штабе генерала Скалона, и их количество оказалось столь велико, что уже тогда стало ясно, что расчеты Южнорусского правительства и штаба Врангеля будут значительно превзойдены, а тоннажа судов может оказаться недостаточно. Днем 12 ноября в Севастополь прибыли перегруженные людьми последние поезда, в том числе поезд командующего 1-й армией генерала Кутепова. Александр Павлович Кутепов сразу же включается в энергичную работу по обеспечению посадки на суда подходивших к Севастополю частей своей армии.

Погрузка лазаретов, многочисленных управлений и служб, а также населения шла довольно организованно и в полном порядке. Отвратительные сцены, происходившие при эвакуации Одессы и Новороссийска, когда люди давили, выбрасывали за борт друг друга в Крыму не повторились, хотя отдельные эксцессы имели место, как имели место грабежи и погромы. В Симферополе грабежами занимались выпущенные из тюрьмы заключенные, в Алуште и Ялте грабили винные погреба, а в Севастополе грабили склады американского Красного Креста. В целом же это не наложило характеризующих черт на последние дни тыловой жизни Крыма, но и безоблачной и идеальной эта жизнь и погрузка на пароходы не были.

Донской казачий генерал С.К. Бородин так вспоминал события тех дней: "С восходом солнца 2 ноября (старого стиля – А.У.) 1920 года многие улицы и площади г. Керчи заполнились всадниками в черных и белых папахах, в защитных английского образца шинелях, с пиками и без них, с шашками и винтовками за плечами. Во вьюках всадников видны были черные кожаные и серые полотняные до верху наполненные переметные сумы, и сверху сум, подпирая заднюю луку, приторочены были одеяла, попоны, мешки с продовольствием, полушубки. Всадники колоннами входили в город, останавливались и слезали с лошадей. Не было среди всадников ни шумного разговора, ни смеха, ни бесшабашной ругани. Каждый посматривал в сторону моря и сосредоточенно думал и ждал приказаний" (2).

За городом было брошено огромное количество запряженных повозок, а ехавшие на них старики, обозные казаки и солдаты, женщины и дети нестройными кучками толпились к конным колоннам. В последний раз собрались на русской земле донские казаки – в самой узкой части Крымского полуострова – в городе Керчи, который представлял из себя небольшой городок окаймленный с трех сторон холмами, а с четвертой - море. Невзрачный и однообразный вид построек города, грязные и неровные улицы, как писали современники "производили тягостное впечатление на прибывших в Керчь" донских казаков. На лицах казаков отражалась тревога за свою судьбу и неизвестное будущее в скитании, продлящееся может быть всю оставшуюся жизнь.

Утром 14 ноября генерал Врангель и командующий флотом адмирал Кедров объехали на катере грузящиеся суда Севастополя, погрузка которых почти закончилась. В тот же день суда из Севастополя стали выходить в море, а утром 15 ноября прибыли в Ялту. В Ялте погрузка также уже закончилась и все желающие были размещены, а в городе "было полное спокойствие, улицы почти пусты". В два часа дня многочисленные плавсредства пошли на Феодосию. В Феодосии погрузка проходила менее удачно. 1-ая кубанская дивизия генерала Дейнеги, не успев погрузиться, пошла на Керчь. С борта крейсера "Генерал Корнилов", Врангель посылает радиотелеграмму генералу Абрамову в Керчь, приказывая "во что бы то ни стало дождаться и погрузить кубанцев". Утром 16 ноября по радио было принято сообщение от Абрамова: "кубанцы и терцы прибыли в Керчь, погрузка идет успешно".

Погрузка казаков в Керчи велась в спешном порядке, вследствие чего, а также по недостатку мест на судах, не было запасено достаточного количества продовольствия и воды. С тяжелым чувством казаки расставались на берегу с "предметами своей привязанности – лошадьми и близкими женщинами". Со слезами на глазах они прощались со своими боевыми конями, целовали их и, перекрестившись, шли к пристани. Другие старались не смотреть в глаза своих любимцев, чувствуя себя виноватыми. Некоторые кони инстинктивно чувствовали предстоящую разлуку и пугливо поводили ушами, сиротливо озирались и жалобно всхрапывали. "Эх, Васька! Вывозил ты меня из беды. Пятьдесят красноармейцев на тебе я зарубил, а теперь оставляю тебя для этой сволочи", – сокрушался один казачий офицер, снимая седло и уздечку, – "Смотри брат – не вози красного, сбей его с седла, как сбивал ты всякого, пока я не овладел тобой. Прощай Васька!" (3).

Керчь пережила эвакуацию позже других городов. 14 и 15 ноября в спокойной обстановке шла посадка на "Мечту", "Екатеринодар", "Хоракс", "Поти", "Самару". Еще за городом офицеры и квартирьеры Керченского гарнизона, собранные в отдельный батальон, специально предназначенный для поддержания порядка при погрузке, встречали подходившие части, указывали им дорогу к пристани, сообщали правила погрузки. Грузились конные части донских и кубанских казаков, местный гарнизон и тыловые учреждения. Ярким солнечным днем 16 ноября погрузились последние патрули юнкеров.

Начальник эшелона парохода "Саратов" писал в своем отчете, что при посадке в Севастополе "чувство страха, близкое к панике, остаться на берегу, доминировало над всеми, и потому каждый устремлялся к пароходу, стараясь всеми способами, забраться на него, хотя бы с потерей оскребков оставшегося у него скудного и легковесного багажа. Были случаи, когда члены семейств бросали своих близких родных. В одном случае муж бросил жену, в другом мать детей, оставив их на берегу в Севастополе. Многие, даже почтенного возраста, и люди в чинах, не имея возможности попасть на пароход по трапу, взбирались по канатам, оставляя на берегу все свое имущество. Крупные войсковые части грузились мелкими соединениями под командой своих офицеров, в порядке" (4).

На тот же пароход "Саратов", рассчитанный на максимальное количество 1860 человек, было погружено 7056, то есть почти в четыре раза больше допустимой нормы. Другие суда также были перегружены. На "Мечте" находилось более 6000, на "Екатеринодаре" – более 6500, а на "Владимире" около 12000 человек. Пароходы вышли в море перегруженными до крайности, все палубы и мостики, трюмы и проходы были буквально забиты людьми.

Генерал Абрамов, рассматривая впоследствии на константинопольском рейде с миноносца "Жаркий" флотилию, определял степень загруженности пароходов по тому, заметно ли какое-либо движение на палубе или нет. Если глаз различал движущиеся группы людей, – значит, судно еще не было забито до отказа. Сильно перегруженный "Рион" вышел в море почти без угля и его стало относить по направлению к Одессе. К счастью находившихся на судне людей вовремя пришел на помощь буксир.

С 13 по 16 ноября 1920 года из портов Крымского полуострова (Севастополь, Евпатория, Керчь, Феодосия, Ялта) вышло 126 судов, вместивших в себя около 136 тысяч человек, по данным Даватца и Львова (5). Численность эвакуировавшихся точно не известна. Врангель приводит другие цифры. В марте 1921 года он писал: "Всякая эвакуация является исключительно трудным делом. Эвакуация же из Крыма 160 тысяч человек при крайне неблагоприятных условиях, под угрозой наступающего противника, представляла особенно трудную операцию. Конечно, несмотря на блестящую работу всех ответственных лиц, возможны были, по различным причинам, отдельные недочеты, но в общем, они явились исключением" (6). А в декабре 1923 года он же сообщает, что было вывезено 145 693 человека. Но, еще в конце ноября 1920 года, в секретной сводке разведывательного отдела штаба французской эскадры указывалось, что "цифра эвакуированных возросла до 146 000, из которых примерно 29 000 гражданских лиц" (7). По всей видимости последние цифры наиболее точны.

Интересным фактом является то, что красные войска не нажимали, дали определенную передышку, позволившую белым эвакуироваться. Еще 11 октября командующий Южным фронтом Фрунзе, стремясь избежать дальнейшего кровопролития, обратился к Врангелю по радиотелеграфу с предложением прекратить сопротивление и обещанием амнистии, сложившим оружие. Ленин почти сразу отреагировал на этот несанкционированный шаг телеграфировав, что он "крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник не примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна, если даже противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно" (8). Врангель ничего не ответил на предложение красных, возможно даже скрыл его от своих командиров, будучи уверенным, что план эвакуации будет выполнен.

В ноябре 1920 года среди эвакуировавшихся даже ходила легенда, что беспрепятственную эвакуацию армии Врангеля "вытребовала" у Советской власти "благородная Франция". Действительно большая заслуга в эвакуации остатков армии Врангеля и гражданских лиц принадлежит французскому адмиралу Дюменилю, который вступил в переговоры по радиотелеграфу с командованием красных и, используя угрозу применения военной силы, обеспечил более или менее спокойную погрузку на эвакуировавшиеся суда.

Однако, известна секретная шифрованная телеграмма от 16 ноября 1920 года подписанная председателем ВЧК Дзержинским и адресованная начальнику Особого отдела Юго-Западного и Южного фронтов Манцеву. В телеграмме говорится: "Примите все меры, чтобы из Крыма не прошли на материк ни один белогвардеец... Будет величайшим несчастьем республики, если им удастся просочиться. Из Крыма не должен быть пропускаем никто из населения и красноармейцев" (9). Неделей позже эти меры получили свое как бы юридическое обоснование. Советская власть таким образом боролась с эпидемиями (натуральной оспы, сыпного и возвратного тифа). Пленных белогвардейцев в Крыму находилось около ста тысяч.

***
Переход по морю от крымских портов до Константинополя длился от одного до пяти дней, которые для многих стали труднопересказываемой мукой. Это была своеобразная прелюдия тех лишений, которые выпали на долю русских эмигрантов и которые им предстояло пережить.

Жизнь большинства русских по пути к Константинополю и на его рейде проходила в ужасающих своей безысходностью условиях. Белый офицер Всеволод Саханёв в 1931-м году вспоминал о своем путешествии на транспорте "Сарыч": "В трюме было множество народу. Спали вповалку очень тесно. Тут же помещались эвакуировавшиеся с частями женщины — семьи офицеров и сестры милосердия. Посредине трюма, на люке, ведущим в нижнюю его часть, расположилась группа казаков. У них оказалось вино и почти всю ночь они пили и шумели… Огромный транспорт был сплошь заполнен людьми. Спали не только во всех трюмах, но и по всей палубе, так что между лежавшими оставались лишь узенькие дорожки для прохода" (10). В самом деле, люди спали везде, где было место: на мокрых палубах, в грязных трюмах и у копоти труб. Особенно тяжело было женщинам и детям. К тому же в этой кошмарной обстановке родилось несколько детей и умерло несколько стариков и больных.

Самым серьезным вопросом жизни на всех эвакуировашихся судах было питание. Почти ни одна воинская часть не имела довольствия больше, чем на сутки, а никаких запасов для питания людей практически не было. Первый день все были на собственном довольствии, то есть те, у кого, как у большинства военнослужащих, ничего не было, первый день ничего не ели. На второй день к вечеру на "Сарыче" было выдано по маленькой банке консервов на четырех человек. Хлеба не было почти ни у кого, а выдано его также не было. На "Владимире" голодали два дня. На десять человек выдавался один "маленький хлебец и небольшая банка мясных консервов" (11), а на "Херсоне" в день на человека выдавали кружку жидкого супа и несколько галет. На "Моряке" у пассажиров не было хлеба, но зато был запас консервов и муки, а воду выдавали по "билетикам" из расчета один стакан в сутки на человека.

Но не везде и не все голодали и мучались от жажды. Участники описываемых событий отмечали, что самое худшее — это неодинаковость условий экакуации. На одних пароходах была грязь, давка и голод, а лишний багаж сбрасывали в море. На других же были и вода, и запас провианта, и разрешали брать с собой все, что угодно. В некоторых кают-компаниях, где размещались высшие офицеры, штабники и интенданты, процветали пьянство, карточные игры, а иногда и танцы под фортепиано или граммофон. На пароходе "Саратов" генералам и старшим офицерам подавались обеды из трех блюд, вино, торты и фрукты. На палубе броненосца "Алексеев" видели даму, выгуливавшую собачку.

Известный южнорусский журналист Григорий Раковский писал: "Начальство устроилось с комфортом… Откуда только набралось столько начальства. Разместились, конечно, в каютах. Был у них хлеб, были консервы, галеты… была и водка. Пьянствовали. В пьяном виде скандалили, заставляли играть оркестры в то время, как сидевшие в трюмах испражнялись под себя…" (12).

Другой "прелестью" этого путешествия было недостаточное количество туалетов на судах. Так на "Владимире" было "всего только три уборных на полторы тысячи человек. Бывали случаи, что приходилось стоять по 6-7 часов в живой очереди, чтобы попасть в "заветное место". Если кто-нибудь из очереди выходил хотя бы на минутку, его место мгновенно занималось другим конкурентом, и никакие претензии, споры и ругань не принимались в расчет. Рядом с мужской уборной помещалась и дамская, и друг против друга стояли длиннейшие хвосты из представителей двух полов, и из каждой очереди ежесекундно неслись крики, перебранка, споры конкурентов" (13). И совершенно естественно, что все эти ненормальности, связанные с огромной скученностью, крайне вредно отражались на здоровье. Так под влиянием плохой пищи и спертого воздуха началась дизентерия. Несложно представить, что стало твориться в очередях в "заветные места".

Как правило, на третий-четвертый день корабли стали входить в Босфор. Несмотря на общее угнетенное состояние и на голод, все, кто только имел возможность, высыпали на палубу, чтобы смотреть на бесконечно красивую панораму не знающего себе соперников по красоте пролива. Палуба, все крыши и мачты были облеплены людьми, громко делившимися своими впечатлениями. "До сих пор, – писал В. Саханёв, – я все еще продолжал жить в атмосфере гражданской войны... Но когда я увидал так хорошо знакомую волшебную панораму Босфора, то понял, что ведь война окончилась, что надо думать о ближайшем будущем, надо что-то делать и как-то жить" (14).

С 17-го по 21-е ноября на Константинопольский рейд подходили и останавливались суда с эвакуированными частями Русской армии и беженцами. Не все плавсредства дошли до Константинополя. Неисправный эсминец "Живой" шел на буксире у "Херсона". Во время шторма лопнул буксирный канат, и корабли разметало в разные стороны так, что они потеряли друг друга из вида. Не смогли найти "Живой" и корабли, прибывшие из Константинополя. Потерю эсминца "Живой" подтвердили французы в еженедельной секретной сводке разведывательного отдела штаба французской Восточно-Средиземноморской эскадры. В сводке от 27 ноября 1920 года указывалось: "Эвакуация в Константинополь завершена, все отбывшие корабли вернулись, за исключением миноносца "Живой", который из-за нехватки топлива был взят на буксир; буксир лопнул, корабль уклонился от курса и до сих пор не найден" (15).

На всех военных кораблях, транспортах и буксирах, кроме позывных, были подняты сигналы: "Воды" и "Хлеба". Это были не только обычные морские сигналы и условные знаки. Десятки тысяч людей, запертых в своеобразную плавучую тюрьму, вопили о помощи. Но пересечение Черного моря и прибытие к Константинополю еще не означали конец мучений эвакуировавшихся.

На рейде им предстояло простоять не одну неделю. Условия жизни лучше не становились. "Стоим на рейде в Константинополе, – записал в своем дневнике генерал Бородин. – Когда и куда поедем, пока не известно. Грязь невыносимая. Вся правая палуба – покрыта слоем мочи человеческой на вершок" (16).

Как и следовало ожидать, в результате сильной скученности, тесноты и грязи беженцев начали одолевать вши. Помыться было негде, сменить белье, если даже имелись запасные комплекты, тоже негде. Вода для умывания не отпускалась и люди были вынуждены мыться морской водой. В соленой воде мыло не мылилось, а грязь еще больше въедалась в тело. Таким образом, бороться со вшами было крайне затруднительно. Оставалось только время от времени уничтожать их в своем белье. Сначала на судах соблюдались все правила приличий. О вшах вслух не говорилось. Так как в трюмах и на палубах присутствовали женщины, днем мужчины не могли снять белье и очистить его от вшей. Но со временем, менялась обстановка и упрощались нравы. Разговоры о вшах вошли в обиход салонных тем.

"Дальше шло все хуже и хуже, – вспоминал современник. – Пропадала всякая стыдливость и понятие о приличном и допустимом значительно расширились и упростились. Иногда наша дама днем во время разговора запускала себе руку за декольте и вытаскивала вшу, которую предлагала мужу немедленно уничтожить на ее глазах. Обилие вшей было так велико, что за один прием каждый из нас убивал их в своем белье штук по 70–80. Под конец нашего пребывания на корабле всякое понятие о стыдливости совершенно исчезло и можно было видеть совершенно необыкновенные картины: мужчины и женщины, сидя вокруг одной и той же свечи, раздевались почти до нага и, продолжая вести самый салонный разговор, избивали вшей. Об этом времени нельзя вспоминать без душевной дрожи и нравственного потрясения. Это было настолько заметно, что после выгрузки с корабля почти все составившиеся на нем компании распались, и не поддерживали между собой, казалось, так прочно установившихся дружественных отношений" (17).

Большинство прибывших на константинопольский рейд чувствовало себя беженцами, безмерно утомленными спешным отступлением и ужасными условиями эвакуации. Моральный дух людей был сильно подорван. Каждый задавал себе вопрос: "Что же дальше?"


ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Бобровский П.С. Крымская эвакуация // Белое дело: Избр. произв. В 16 кн. Кн.13. М., 2003. С.259.

2. Государственный архив Российской Федерации (далее ГА РФ). Ф.5935. Оп.1. Д.12. Л.1.

3. Там же. Л.2.

4. Hoover Institution Archives. Vrangel’ collection. Box 145. Folder 28.

5. Даватц В. Х., Львов Н.Н. Русская армия на чужбине. — Белград, 1923. С. 7. Авторы сборника статей "Русские в Галлиполи" вышедшего также в 1923 году называют цифру погруженных на пароходы "около 135 тысяч человек"(С.16).

6. Hoover Institution Archives. Vrangel’ collection. Box 145. Folder 28.

7. Русская военная эмиграция 20-х – 40-х годов. Документы и материалы. Т.1. М., 1998. С.256.

8. Ленин В.И. Полн. Собр. Соч. Т.52. С.6.

9. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф.76. Оп.3. Д.138. Л.1.

10. ГА РФ. Ф.5881. Оп.2. Д.612. Л.3.

11. Федоров Г. Путешествие без сентиментов // Белое дело: Избр. произв. В 16 кн. Кн.13. М., 2003. С.184.

12. Раковский Г. Конец белых. Прага, 1921. С.201.

13. Федоров Г. Путешествие без сентиментов. С.185

14. ГА РФ. Ф.5881. Оп.2. Д.612. Л.3-5.

15. Русская военная эмиграция 20-х – 40-х годов. Документы и материалы. Т.1. М., 1998. С.255.

16. ГА РФ. Ф.5935. Оп.1. Д.1. Л.9.

17. ГА РФ. 5881. Оп.2. Д.612. Л.7.

Источник

_________________
Изображение Изображение Я В контакте.


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Керчь в Гражданскую Войну.
СообщениеСообщение добавлено...: 25 ноя 2013, 16:22 
В сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 17866
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 3653 раз.
Поблагодарили: 5995 раз.
Пункты репутации: 75
Из книги Бориса Павлова "Первые четырнадцать лет"


7. В КРЫМУ ПРИ ВРАНГЕЛЕ


Путь наш был недолог. Через несколько часов мы прибыли в Керчь, где и высадились. Наш полк расквартировался в селе Катерлес, в четырех верстах от Керчи.

После многих месяцев боев и выматывающего отступления наш полк в первый раз получил передышку. Передышка была просто необходима, чтобы собраться с силами, воспрянуть духом и стать опять боеспособными. Но обстановка в Крыму была не особенно благоприятной для спокойного отдыха.

Фронт на Перекопе держался благодаря мужеству немногочисленных войск, главным образом, юнкеров под командой генерала Слащева, того самого Слащева, поведение которого в то время ничем не предвещало его печального конца.

В тылу свирепствовал тиф, косивший людей тысячами. Как следствие длительного отступления и неудач, мораль и дисциплина войск пали. Авторитет высшего командования был поколеблен; была поколеблена вера в победу; начали критиковать тех, кому до этого безоговорочно верили. Ползли мрачные слухи и сплетни, в которых указывались имена виновников перенесенных армией неудач. Чаще других фигурировало имя генерала Романовского, начальника штаба генерала Деникина.

Англичане, до какой-то степени помогавшие Добровольческой армии, отказались от дальнейшей помощи и в категорической форме, в виде ультиматума, предложили ей начать переговоры с большевиками о мире. В этих переговорах они предлагали свое посредничество. Не пользовавшиеся никогда у большинства русского народа ни симпатиями, ни доверием, англичане и в этот раз показали свое истинное лицо беспринципных политиков, к тому же, как события теперь показывают, проявили преступную недальновидность. Однако, Белый Крым сдаваться не хотел, пораженческих настроений не было и о переговорах с большевиками не могло быть и речи. При создавшейся обстановке генерал Деникин видел, что для спасения армии и для успешного продолжения борьбы нужны решительные перемены, нужны новые имена и новые авторитеты. По его приказанию в Севастополе созывается совещание высших военачальников, задачей которого было наметить кандидатуру нового главнокомандующего. На это совещание ездил и наш командир полка.

Совещание единодушно выразило доверие генералу Деникину и просило его остаться на своем посту. Но, несмотря на это, генерал Деникин, как известно, 21-го марта (по старому стилю) слагает с себя звание Главнокомандующего и передает власть генералу Врангелю. Этот акт закрепляется следующим приказом:

ПРИКАЗ Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России
гор.Феодосия 22 марта 1920 г.

§1

Генерал-Лейтенант барон Врангель назначается Главнокомандующим Вооруженными Силами Юга России.

§2

Всем, честно шедшим со мной в тяжелой борьбе — низкий поклон. Дай, Господи, победу армии, спаси Россию.

Генерал-лейтенант Деникин

Так начался новый период Добровольческой армии под командованием генерала Врангеля. Назначение генерала Врангеля никого не удивило: его имя всем было известно. Он пользовался в армии популярностью, ему верили и считали, что он с честью выведет армию из тяжелого положения.

В один из первых дней нового командования в нашем полку произошел инцидент, заставивший почувствовать новую, твердую руку и осознать ответственность за свое поведение. Несколько офицеров нашего полка за дебош в пьяном виде в городе были неожиданно разжалованы в солдаты. Такое наказание, быть может, было слишком суровым и жестоким по отношению к заслуженным в боях офицерам, но с точки зрения дисциплины и поднятия авторитета Белого Воина, в обстановке разлагающегося Крыма, было оправданно и необходимо.

Новая власть по-серьезному взялась за восстановление пошатнувшейся воинской этики и морали. Как ни странно, для этого процесса не потребовалось много времени и больших усилий. Приехавшие с Кубани полки были сравнительно малочисленны, но в этой малочисленности, как это ни парадоксально звучит, была до некоторой степени их сила. Во время долгого отступления произошел естественный отсев — все слабое и сомневающееся отстало и распылилось, осталось более сильное и верное, в глав-ном молодежь, решившая идти до конца. Поэтому неудивительно, что боеспособность армии и дисциплина были восстановлены в невероятно короткий срок.

24-го или 25-го марта неожиданно в Керчь приехал новый Главнокомандующий. Был парад, в котором принял участие и наш полк. Все как-то подтянулись, почистились, принарядились как могли и приняли бодрый вид. После парада генерал Врангель обратился к войскам с речью. Он был на голову выше всех, стройный, затянутый в черкеску, с гордо посаженной головой, весь -порыв, энергия и вера.

Я видел его в первый раз. Позднее, уже в эмиграции, мне пришлось его видеть еще несколько раз. С того времени прошло больше 50 лет, многие чувства и взгляды переменились, многое видишь другими глазами. Но и теперь, когда я вспоминаю Врангеля, я всегда вижу его именно таким, каким он был тогда в Крыму, в марте 1920-го года. "Вождь Божьей милостью", — как его назвал П. Б. Струве, — в звезду которого тогда мы все верили. Он говорил хриплым, сорванным от многих речей голосом. Точного содержания его речи память не сохранила. Но смысл ее был, что не все потеряно, что на нашей стороне правда и что еще рано “слонять голову.

Его речь была покрыта громовым Ура.

Здороваясь с полком, он назвал алексеевцев орлами и этим как бы наложил на нас обязательство быть достойными этого имени. С парада полк возвращался с бодрыми песнями, шли четко отбивая ногу. А через несколько дней алексеевцы, так и не отдохнув, опять пошли в опасный и ответственный поход.

День парада принес и мне лично большую и неожиданную радость. В Керчи я нашел своих родных.

После парада несколько наших офицеров решило пойти погулять в город. Взяли и меня с собой. Проголодавшись, зашли на главной улице в какой-то ресторан закусить. Денег у всех было не особенно много. Помню, волновались, хватит ли заплатить, хотя ели мы самый скромный обед. И вот, выходя из ресторана, подобно тому, как описывается в малоправдоподобных романах, я лицом к лицу столкнулся с моей мачехой, которая должна была быть, как я был уверен, за тысячу верст отсюда, в тех самых Ливнах, куда я пытался попасть по поручению отца несколько месяцев назад, что и послужило началом моих злоключений.

Радость встречи сразу же для нас с мачехой омрачилась тем, что ни я, ни она ничего не знали об отце. Сестра моя и мой младший брат были с ней в Керчи. Мачеха повела меня к ним. Они ютились в маленькой комнатке на краю города. Конечно, и их первый вопрос был: "А где папа?" Я рассказал, где я оставил его, как он послал меня за ними в Ливны и что я пережил за эти полгода, они же рассказывали о всех своих мытарствах. Оказалось, что они вовремя выехали из Ливен и благополучно добрались до Харькова. Как у нас было договорено, они сразу пошли к начальнику станции, где мы с отцом оставили для них записку. Там им сказали, что никакой записки для них нет и что о нас ничего неизвестно, и предложили наведаться еще раз.

Теперь мне вполне ясно, что наша идея связаться через начальника станции в Харькове была по меньшей мере наивна. Она говорила о том, что мы, будучи в Ливнах, совершенно не представляли себе, что происходило тогда в тылу Добровольческой армии. Как вспоминается теперь, вокзал в Харькове осенью 1919-го года был подобен потревоженному муравейнику. Толпы нагруженных своим скарбом, мечущихся людей. Одни откуда-то приезжали, другие пытались куда-то уехать, а многие просто жили на вокзале, не имея другой, лучшей крыши над головой. В канцелярию начальника станции каждый день приходили сотни людей с самыми невозможными просьбами и требованиями и, конечно, было бы чудом, если бы в такой обстановке наша записка попала по назначению.

Чуда не случилось. Записки они так и не получили. Перед несчастными встал вопрос, что делать дальше и где нас искать. Они вспомнили наш разговор перед отъездом из Ливен о том, что, если не устроимся в Харькове, то, может быть, поедем в Керчь, где у отца были знакомые. Другого ничего не оставалось и они направились в Керчь. Там никаких знакомых не нашли и остались буквально на улице: без денег, без пристанища, а надвигалась зима. Здесь приходится повторить избитые, но одни из самых утешительных для человека слова: "Свет не без добрых людей".

Кто-то приютил, кто-то помог добрым советом. Да и мачеха, которую мы по общепринятой традиции все-таки недолюбливали, оказалась "доброй" мачехой и энергичным человеком. Она умела шить и показала себя неплохой портнихой. Сердобольные люди нашли заказчиц и так они перебились зиму. Сестра даже не потеряла учебного года, поступила приходящей в женский институт, оказавшийся в это время в Керчи.

***


Встал вопрос, что мне делать дальше, как поступить. Присоединиться ли к своим и начать более или менее нормальную для моего возраста жизнь или же оставаться в полку. Присоединившись к своим, я бы их материального положения не улучшил, мне ведь тогда было всего тринадцать с половиной лет; мачехе стало бы только еще тяжелее, было бы нужно кормить еще одного человека. И я решил пока оставаться в полку.

Но если говорить откровенно, не только эти благородные побуждения повлияли на мое окончательное решение. Это были скорее отговорки. Просто жизнь в полку была для меня интересней, и переход на положение обыкновенного мальчишки был бы для меня слишком тяжелой и обидной деградацией.

Сестра и мачеха пытались протестовать, но потом как-то с этим примирились. В их глазах я был героем, а потому уже самостоятельным человеком. Мой Георгиевский крест и лычки на погонах произвели на них большое впечатление, они по-женски чересчур серьезно отнеслись к этому и поверили в необходимость моего пребывания в полку, приняв это как жертву, которую в такое время должны нести все.

Я рассказал командиру полка о моей встрече со своими и о моем желании дальше оставаться в полку. Выслушав мои доводы, командир особенно не протестовал против моего решения, сказав, что свое согласие он дает только на лето и что осенью, когда начнутся в школах занятия, мы поговорим на эту тему более серьезно. Видимо, командир как-то по-своему уже привык ко мне и ему было жаль расставаться со мной.

Навещал своих я довольно часто, стараясь каждый раз приносить что-нибудь из съестного. Но это было не так просто, т.к. всюду чувствовалась острая нехватка продуктов. После богатой Кубани мы попали в переполненный беженцами и войсками Крым. В нашем меню появились хамса (мелкая засоленная в бочках рыбешка, похожая на кильки), селедка и знаменитая "шрапнель" (каша из перловой крупы).

Приближалась Пасха. В Страстную пятницу я исповедовался, в субботу утром должен был причащаться. На мое несчастье хозяйка хаты, где я жил, рано утром в субботу напекла коржиков и принесла мне целую тарелку. Они были такие пышные и румяные, что я не выдержал и до обедни съел несколько штук, успокаивая себя, что никто не узнает. В церкви меня начала мучить совесть. Что делать? Уйти и не причащаться нельзя, командир заметит, он тоже причащался. Идти причащаться, скрыв, что скоромился, вдруг стало страшно. Наконец, переборов стыд, пошел в алтарь и откровенно рассказал нашему батюшке о коржиках. Он, к моему удивлению, довольно снисходительно отнесся к моему проступку, только спросил меня, раскаиваюсь ли я, и велел отбить двадцать поклонов. Об этом происшествии как-то узнали в полку. Может, солдат, который в этот день прислуживал в алтаре, рассказал. Так или иначе, но потом надо мной долго подсмеивались, называя великим грешником, который любит коржики.

После заутрени в полковом офицерском собрании были розговины. (Я на них не присутствовал и разговлялся со своими в Керчи.) Нужно сказать, что в нашем полку было много хорошеньких сестер милосердия. У нас шутили, что при нашем отступлении из Ростова все хорошенькие ростовские гимназистки ушли с нашим полком. И вот из-за одной из них, по имени Маруся, очень интересной и кокетливой, чуть не произошла большая трагедия.

Во время розговин два офицера, ее соседи по столу, начали за ней ухаживать. Один из них был молоденький поручик, с сухой рукой, о котором я уже упоминал. Ему Маруся явно отдавала предпочтение, почти совсем не обращая внимания на другого соседа; тот же, раздосадованный и оскорбленный таким невниманием, налег на спиртные напитки.

Провожать Марусю пошел сухорукий поручик. Другой, вдребезги пьяный, выйдя на крыльцо, выстрелил им вдогонку и ранил поручика в бок, а сестру в руку, — они шли под руку. Может быть, хотел пошутить, но шутка вышла плохая.

К счастью, рана поручика оказалась не тяжелой. На другой день я его ходил проведать в лазарет. Там встретил протрезвившегося, перепуганного и очень расстроенного соперника, пришедшего просить прощения. Дело, как мне помнится, удалось замять, но большую часть сестер милосердия раскассировали, от греха подальше, по больницам и лазаретам Керчи, оставив в полку только необходимых, полагающихся по штату.

8. ДЕСАНТ ПОД ГЕНИЧЕСК

Отдохнуть нам так и не удалось. На второй день Пасхи неожиданно пришел приказ о выступлении. Вечером в Керчи наш полк погрузили на большую баржу. Была безлунная ночь. При потушенных огнях мы прошли Керченский пролив и вышли в Азовское море.

Куда мы плывем, никто точно не знал. Командир полка, если я не путаю, получил конверт с, заданием, который он должен был распечатать в открытом море.

Погода для начала апреля была необыкновенно теплая и Азовское море, известное своими бурями, довольно спокойное. В барже было чересчур душно и я устроился спать на воздухе, на крыше рулевой будки.

Нашу баржу тянул маленький по сравнению с ней катер. Запомнилось его название "Силач", такое несоответствующее его размерам. Свое название он с честью оправдал, легко справляясь со своей, казалось, непосильной для него задачей. Мы довольно быстро продвигались вперед.

На рассвете высадились в тылу у большевиков около села Кирилловка, верст сорок севернее Геническа. Высадка прошла благополучно. Как видно, нас никто не ожидал. Да и трудно было предположить, что войска, только что потерпевшие поражение на Кубани, так быстро оправятся и будут способны на рискованную операцию десанта.

Силы наши были не ахти какие: остатки нашего полка, около 300 человек, взвод юнкеров, да какая-то часть Самурского полка, всего человек четыреста—пятьсот, при одном орудии (взяли с собой два, но второе даже не выгрузили, т.к. оно оказалось неисправным).

С нами пришла канонерская лодка "Гайдамак", бывший ледокол, переделанный в военное судно. Она должна была поддержать огнем своих орудий нашу высадку и помогать нам в дальнейшем по мере нашего продвижения вдоль Азовского моря. Для этого к нам был прикомандирован моряк-артиллерист в чине лейтенанта, чтобы корректировать стрельбу "Гайдамака".

Задача нашего десанта, как я понимаю, была, пройдя по тылам большевиков, нарушить коммуникации, оттянуть силы красных от Перекопа и выйти на соединение с нашими около Геническа.

Вначале все шло гладко, мы продвигались довольно быстро, не встречая особенного сопротивления. Но на второй день картина начала меняться: красные уже подтянули силы, каждую деревню приходилось брать с упорным боем. Ко всему еще и моряк-лейтенант был убит и мы потеряли поддержку с моря. Мы остались с одним орудием, к тому же и снаряды для него скоро вышли.

Одно село мы никак не могли взять. Засевшие там большевики оказывали упорное сопротивление. Для овладения им потребовалось бы много человеческих жертв и времени. А при нашей малочисленности наше спасение было в быстроте продвижения вперед. Был найден выход: мы просто обошли это село, оставив его защитников позади себя.

Подойдя к Геническу, нашему полку пришлось вести бой на две стороны: отбиваться от наступающих на нас сзади большевиков и вести бой с обороняющими город красными войсками.

Геническ оказалось взять не так просто; наши цепи были встречены сильным пулеметным и артиллерийским огнем. Большевики уходить из Геническа не хотели. Нам же нужно было взять его во что бы то ни стало: другого выхода у нас не было. За Геническом была Арабатская стрелка и Крым, где были уже наши.

Напрягая последние силы, несмотря на большие потери, наши цепи упорно продвигались вперед. Наконец, большевики не выдержали и стали отходить. Мы вступили в город; казалось, что все злоключения кончились и мы сможем спокойно передохнуть. Стрельба умолкла, наступило затишье. Штаб нашего полка вышел на небольшую городскую площадь и там остановился.

Перепуганные жители начали выползать из своих домов и вступать в разговоры. Среди них были и евреи; как и во всех русских приморских городах, здесь их было довольно много. Ко мне подошел старый еврей и стал меня расспрашивать, кто мы такие, поругал большевиков, а потом сказал мне, что он знает, где у красных склад оружия, и предложил мне его показать. Он повел меня в какое-то большое здание, по виду похожее на государственное учреждение. Сначала мы пошли по лестнице, а потом по бесконечному пустому коридору. Наши шаги гулко отдавались в тишине казавшегося необитаемым здания. Начал закрадываться страх и раскаяние, что пошел с незнакомым человеком в только что занятом нами городе, неизвестно куда. Главное, я никому не сказал, куда я ухожу.

Наконец мы вошли в большую комнату, густо заставленную кроватями, на которых лежали и сидели раненые. Это был лазарет красных. При нашем появлении все замерли и с испугом уста- вились на нас. Они, верно, уже знали о приходе белых и приняли меня за первого вестника добровольцев, о жестокости которых советская пропаганда так много кричала.

В углу этой комнаты была навалена небольшая куча разнокалиберных старых винтовок, которую мой проводник мне и показал. Это и был в его представлении "склад оружия".

Обитатели палаты, видя, что пока кроме меня и старого еврея никого нет, осмелели. Начали переговариваться между собой и расспрашивать еврея, что происходит в городе и зачем он привел меня к ним. Ситуация принимала неблагоприятный оборот для меня: я оказался один среди врагов. Они бы могли что угодно со мной сделать и об этом никто бы не узнал. Спасло меня то, что, по-видимому, они не были вполне уверены, что за нами никто не следует. Пока они этого окончательно не раскумекали, нужно было уходить. Прервав дебаты, я сказал, что сейчас нам нужно идти, но что скоро мы вернемся.

Мне и до сих пор не совсем понятно поведение старого еврея и почему он именно меня выбрал своим доверенным лицом. Возможно, как говорят, у него "не все были дома". Одно можно с уверенностью сказать, что ему не поздоровилось после нашего ухода из города.

За те полчаса, что я отсутствовал, обстановка совершенно изменилась. Со стороны, с которой мы вошли в Геническ, была слышна приближающаяся и все усиливающаяся пулеметная и ружейная стрельба. Красные, которые шли за нами, догнали нас и наступали на город.

Командир полка, увидев меня, приказал мне отправляться на пристань, где уже шла переправа войск на Арабатскую стрелку.

Генический пролив, соединяющий Азовское море с Сивашом и отделяющий Геническ от Арабатской стрелки, в этом месте довольно узкий; тем не менее, переправа шла не очень быстро, т.к. в нашем распоряжении было только несколько небольших лодок. Даже весел не было и приходилось грести досками, отодранными от настила пристани.

Наш стрелковый полк, занимающий позиции на Арабатской стрелке, в задачу которого входила оборона ее от большевиков, почему-то не оказал нам поддержки во время нашего наступления на Геническ; не помог он нам и во время переправы.

Вдобавок ко всему начался обстрел пристани из близлежащих домов, расположенных на горе над проливом. При занятии нами города красные, припертые к морю, как видно, попрятались по домам и теперь, увидев, что мы отступаем, открыли огонь из окон в упор расстреливая на выбор бегущих белых.

Такой развязки никто не ожидал. Началась паника, лодки брали с боя. Мои попытки попасть на одну из них не увенчались успехом. Забравшись под пристань, я скинул ботинки и штаны и, бросившись в воду, поплыл. Вокруг пули, цокая, падали в воду. Вода, наверное, была холодная, ведь было только начало апреля по старому стилю, но я никакого холода не замечал.

На середине пролива я ухватился за корму проходящей мимо лодки. Это было очень вовремя, я уже начал терять силы. Кто-то, не забывший старые законы военного товарищества, подал мне руку и втащил меня в лодку. В лодке уже были раненые и на дне лежал убитый. К тому же лодка текла и постепенно наполнялась окрашенной в красный цвет водой.

Не помню, как мы пристали к берегу. Подхваченный инстинктом "самоспасения", который охватил всех, я понесся, не чувствуя под собой ног, по открытой песчаной косе. Ни хаты, ни деревца, ни куста - ничего, что могло быть защитой или укрытием.

Начали рваться снаряды. Это наш "Гайдамак", не разобравшись в чем дело и решив, что это большевики переправились через пролив, по своей собственной инициативе, думая нам помочь, взял под обстрел Арабатскую стрелку. На наше счастье, ошибка скоро выяснилась и обстрел прекратился.

Пробежав версты две, мы остановились. Пули уже не достигали нас. Начали собираться те, кому удалось выскочить из этой переделки. Вид у всех нас был совсем не воинственный — были мы совершенно мокрые, большинство полуголые. Немного оста-лось от нашего полка. Много алексеевцев осталось лежать на деревянных настилах Генической пристани или нашли свою могилу на дне Генического пролива.

Между собравшимися уцелевшими алексеевцами не было командира полка. Говорили, что он остался с ротой, прикрывающей отступление, а что произошло с ним дальше — никто не знал, начали уже беспокоиться за его судьбу.

Вдруг видим, едет какая-то повозка, а в ней, к нашей великой радости, наш командир в каком-то старом тулупе на голое тело. Он одним из последних переплыл пролив. Увидев жалкие остатки полка, он закрыл лицо руками и разрыдался. Те, у кого сохранилась одежда, поделились с ним и как-то его одели.

Потом пришла та же баржа, что и привезла наг, и тянул ее тот же катер "Силач". Погрузили наши остатки и повезли обратно в Керчь.

Так, внешне бесславно, окончился наш десант. Но если принять во внимание нашу малочисленность и призадуматься, чего мы, несмотря на эту малочисленность, достигли, то стыдиться нам нечего. Горсточка алексеевцев храбро прошла по тылам красных, оттянула на себя силы большевиков и этим самым облегчила главным силам оборону Перекопа, и заняла с боем Геническ. Но здесь их, повторяю, почему-то никто не поддержал, а своих сил у них было недостаточно, чтобы удержать за собой город.

Советский исследователь гражданской войны И. С. Коротков в своей книге "Разгром Врангеля" (Изд. Мин. обороны, М., 1955) пишет:

Отбив наступление Советских войск, противник, с целью расширения и закрепления занятых им территорий в северной части Крымского полуострова, в течение 14 и 16 апреля провел две небольшие десантные операции: Алексеевским пехотным полком — силою до 800 штыков при одной батарее — у Кирилловки 14 апреля и Дроздовской пехотной дивизией силою около 1600 человек и 60 пулеметах в районе порта Харлы 16 апреля. Десант алексеевского полка имел задачу, двигаясь на Ефремовку, перерезать железную дорогу в районе станции Акимовка. Но, вследствие срочно принятых мер командованием 13-ой армии и 46-ой стрелковой дивизии, этот десант своей задачи не выполнил и, понеся тяжелые потери, ушел обратно для посадки на суда. Особенно успешно против Алексеевского полка действовали части Мелитопольского гарнизона и части 46-ой стрелковой дивизии.

Как видим, против нашего десанта были брошены довольно большие силы. Самое же описание происходившего, как и многое, написанное в Советском Союзе об этом периоде русской истории, правдивостью и объективностью не отличается. Как я уже говорил, нас было около 500 человек, считая алексеевцев и всех других, при одном орудии, и мы не ушли сразу "обратно для посадки на суда", а прошли с боями по тылам красных и захватили Геническ.

Забегая вперед, хочется рассказать следующий эпизод, характеризующий преданность своему полку некоторых из наших алексеевцев. Осенью того же года наш полк, после следующего нашего десанта на Кубань, был переброшен в Северную Таврию. Там, в одной из деревень, к нам пришел красноармеец, перешедший на нашу сторону. Он оказался нашим офицером, раненым на пристани Геническа и оставшимся лежать на ней. Был взят в плен. Успел вовремя срезать офицерские погоны и выдал себя за солдата. Другие солдаты, тоже взятые в плен, его не выдали. Пролежав два месяца в госпитале у красных, он был отправлен на польский фронт под Варшаву. Там его рана опять открылась. Попал снова в лазарет, в котором не захотели долго возиться с его старой раной и предложили дать отпуск домой. Зная, что Белая армия вышла из Крыма и продвигается по Таврии, этот офицер выбрал город, лежавший недалеко от фронта, и заявил, что он родом из этого города. Получил пропуск, добрался до этих мест, как-то перешел фронт и после долгих мытарств очутился в родном полку.



9. РУССКАЯ МАМА И ЭТЛИНГЕН


По возвращении в Керчь остатки нашего полка опять разместились на старых квартирах в селе Катерлес.

На следующее утро, узнав, что наш полк вернулся, ко мне пришел мой младший брат Леня.

Нас еще не успели обмундировать, поэтому одет я был довольно странно: босиком, в каких-то рваных штанах. Брат с некоторым удивлением меня рассматривал; потом сказал мне, что сестра и мачеха удивляются и волнуются, почему я до сих пор не пришел к ним, и предложил мне тут же отправиться в город к нашим. Я ответил, что сегодня не могу. Брат, естественно, спросил: "Почему?" Мне не хотелось говорить, было немножко стыдно, что я в походе потерял штаны и что нечего надеть. Не найдя ничего более умного, я сболтнул первое, пришедшее мне в голову: "Я немножко ранен и мне запрещено ходить в город". Он сразу поверил, даже побледнел от волнения и стал меня расспрашивать, куда и как я ранен. Я успокоил его, что ранен я легко, просто пулей поцарапало бок. Обещал через два дня к ним прийти.

Просил брата никому ничего не рассказывать. Он, конечно, слова не сдержал и по приходе домой, по секрету от мачехи рассказал все сестре. Сестра разволновалась и поделилась своими переживаниями со своей ближайшей подругой. Та тоже не выдержала; в общем, к конце дня об этом знал весь Танин класс. Тоже по секрету уже рассказали подробности моего ранения, в каком лазарете я лежу, и что я тяжело ранен.

Подруги старались выразить Тане сочувствие и внимание и в то же время чуточку завидовали ей. Ведь так романтично и почетно было иметь раненого брата. Все они тогда горячо переживали все происходящее на фронте и мечтали, как только немного подрастут, поступить в сестры милосердия.

К счастью, через два дня я получил новые брюки и ботинки и пошел навестить своих родных раньше, чем они успели попасть ко мне. Придя к ним, я признался во всем. Все мои были очень обрадованы, что я цел и невредим. Много по этому поводу смеялись и шутили. Сговорились, чтобы не выставлять мою сестру в смешном виде перед подругами, не отрицать версию о моем ранении, а только говорить, что оно, к счастью, оказалось пустяковым.

После, увы, печально окончившегося десанта, остатки нашего полка для пополнения и переформирования были опять расквартированы в окрестностях Керчи.

Одновременно полку была дана довольно ответственная задача, а именно, охрана побережья Керченского полуострова. Для этого полк, разбитый на небольшие подразделения, занял наиболее важные места по побережью полуострова.

Как всем известно, этот полуостров омывается Черным и Азовским морями и отделен Керченским проливом от Кубани, точнее от Таманского полуострова, в то время занятого большевиками. Длина Керченского пролива 40 км и ширина от 3-х до 15-ти км. Такая близость к большевикам делала окрестности Керчи одним из уязвимых мест в обороне Крыма. Красные могли высадить здесь свой десант, под покровом ночи могли забрасывать сюда своих агентов, переправлять вооружение для зеленых, пропагандистскую литературу и т.д.

Командир полка, чтобы я не болтался без дела, назначил меня в учебную команду, возможно, предполагая, что я чему-нибудь там научусь.

В нормальное время задача полковых учебных команд — создавать из лучших солдат полка кадры низшего командного состава, т.е. унтер-офицеров. Но то, куда попал я, можно было назвать только командным и педагогическим кадром будущей учебной команды. В ней было человек двадцать офицеров, и единственным солдатом был я.

Нашей команде была поручена охрана участка побережья, там, где кончается Керченский пролив и начинается Азовское море. Расположились мы в небольшой рыбачьей деревушке со странным названием "Русская Мама". Поселок оказался замечательным - каким-то чудом сохранившим во многом быт и примитивную прелесть прошлых столетий.

Особенно были интересны обитатели поселка -- староверы. Длиннобородые, степенные, сберегшие свой, веками созданный, уклад жизни. Их предки, приверженцы "древнего благочестия", в поисках укромного места пришли сюда из Заволжских лесов, так мастерски описанных Мельниковым-Печерским. Они принесли с собой сюда гонимую "истинную веру", свои потемневшие от времени иконы, свое двуперстное знамение.

На душе тех, кто в прошлом управлял Россией, много тяжких грехов по отношению к староверам. Являясь одной из самых здоровых и морально сильных частей русского народа, они заслуживали к себе другого отношения.

В Русской Маме было дворов двадцать. Хорошо, добротно построенные домики были разбросаны по берегу небольшого залива. Развешанные сети, запах вяленой рыбы придавали ей особый колорит, присущий рыбачьим поселкам. В середине деревни, на пригорке, была небольшая молельня, перед ней повешено "било". Каждый день перед заходом солнца раздавались удары в било, призывающие обитателей поселка к молитве. Священников у них не было; должно быть, они принадлежали к секте беспоповцев. Молитва заключалась в том, что собравшиеся слушали Священное Писание, читаемое одним из стариков. Иногда они пели молитвы, но напевы их были заунывные, непривычные нашему уху.

Когда мы приехали туда, уже отошла весенняя путина, когда косяки сельди, хамсы и другой рыбы входят через Керченский пролив в Азовское море. Закончен был также и лов красной рыбы, севрюги, что являлось, а может быть еще и теперь является, главным доходом жителей Русской Мамы. Они ее коптили, солили икру и поставляли в старое время великолепные, сочные балыки на Керченский рынок.

Севрюга там ловилась довольно оригинальным способом: на небольшой глубине, в том месте, где рыба проходит весной, направляясь метать икру, развешиваются ряды больших, необычайно острых крючков. Цепляясь за крючки и почувствовав укол, севрюга делает резкое движение и совсем запутывается в вонзающихся в нее крючках и освободиться уже не может. Об этом мне рассказал хозяин дома, где я поселился, когда я застал его за оттачиванием крючков для следующей путины.

Каждое утро, на рассвете, закидывался большой невод. Этот улов шел на обед деревни. Невод забрасывали далеко в море и тянули сначала на лодках, а потом по пояс в воде, сообща всей Деревней. В этом и мы старались принимать посильное участие. Наша задача была несложная — ударами по воде, чем попало, загонять рыбу в невод; это обыкновенно выполнялось мальчишками. Улов часто бывал большой, ведь Азовское море было так богато рыбой. Наполненную добычей мотню невода еле вытягивали на берег. Тут были и серебристые кефали, и плоские камбалы, и барабулька, и знаменитые керченские сельди; изредка попадались большие судаки и осетры. Пойманное здесь же на берегу делилось между всеми жителями деревни. Получали и мы за на- ту помощь какую-то долю, которую нам варили или жарили наши хозяйки.

У деревни был свой рыболовный флот, состоящий из больших баркасов и лодок. Как я уже упоминал, главный сезон рыбной ловли был уже закончен и эти баркасы стояли в ряд, вытащенные на берег для ремонта.

Я любил ходить осматривать их. У каждого баркаса было свое имя, взятое из Священного Писания. Что-то было в этом трогательное. Наверное, такие же названия баркасов были во времена Христа у рыбаков Генисаретского озера. Удержалось в памяти имя самого большого из них — "Вифлеем", в тени которого потом, когда наступило жаркое крымское лето, было приятно полежать.

***


Служба у меня была не тяжелая. В ночные дежурства и патрули меня не назначали.

Около поселка, образуя небольшой залив, вдавался в море мыс, оканчивающийся небольшой скалой. Там был наш пост для наблюдения за морем. Здесь днем я нес дежурство, просиживая с винтовкой часа три, пока не приходила смена. Бывало скучно и жарко сидеть на раскаленном камне. Море, по большей части. было пустынно. Только изредка на горизонте показывался и исчезал дымок. Но это были наши корабли; у большевиков в то время флота почти не было.

Иногда, чтобы оправдать свое название учебной команды, мы разбирали и собирали наш единственный пулемет системы Люиса и изучали его задержки. Бывала и учебная стрельба по мишеням из винтовок и из того же пулемета.

Остальное время проводили на пляже: купались, загорали и наслаждались полученным наконец отдыхом в этом укромном, как бы оторванном от всего мира месте, продолжавшем жить своей особенной жизнью, несмотря на все происходящее вокруг.

Вместе с нами в Русской Маме стоял артиллерийский взвод. Два его орудия были установлены на берегу моря, на окраине поселка. Насколько мне помнится, это были марковцы — артиллеристы. Замечательны были их орудия, предмет наших острот и шуток. Эти орудия были какой-то устарелой, допотопной системы. Как острили алексеевцы, "они прибыли сюда прямо из музея, где они отдыхали со времен обороны Севастополя". Заряжались они с дула: сначала загонялся банником мешочек с порохом, а потом снаряд. К чести марковцев-артиллеристов, во время учебной стрельбы даже из этих пушек они стреляли на удивление метко.

Использование таких устарелых орудий говорило об острой нехватке вооружения в Крыму. Да это и понятно: ведь большая часть артиллеристов прибыла в Крым без своих орудий, оставив их или увязшими в грязи на Кубани или на пристани Новороссийска.

От Русской Мамы до Керчи было довольно далеко, верст двадцать. Иногда, получив разрешение от начальника нашей команды, я ходил в Керчь, чтобы проведать своих.

Со штабом полка, находившимся в Катерлесе около Керчи, мы были связаны полевым телефоном. Направляясь в Керчь, я обыкновенно шел вдоль нашего телефонного провода, т.к. это был самый короткий путь. Дорога шла по совершенно безлюдной, однообразной, выжженной солнцем степи.

В советских "исторических исследованиях" можно прочитать, что в то время Крым кишел зелеными и что акты саботажа были постоянным явлением.

Как в других местах — не знаю. У нас же, несмотря на близость большевиков (на другом берегу пролива), было довольно спокойно. За два месяца нашего пребывания в Русской Маме только один раз был перерезан наш телефон. А что могло быть проще, ведь его никто не охранял. Причем так и не было установлено, был ли это акт саботажа или просто хулиганство.

Итак, я время от времени ходил в Керчь. Керчь для меня не была новым городом, с ней я познакомился еще до революции. В 1915 году мы с отцом провели здесь замечательное лето. Мама тем летом ездила опять на кумыс.

Отец не был богатым человеком, и наша семья жила на его жалованье учителя. Побережье южного Крыма нам было не по карману, поэтому он повез нас в Керчь. Здесь, может быть, не было таких красот, но зато было много дешевле.

Остановились мы в селе Старый Карантин, верст пять-шесть южнее Керчи, на берегу Черного моря, сняв комнату у рыбака. Удобств больших не было, но было теплое, синее море и жаркое крымское солнце.

Около Старого Карантина находились подземные каменоломни, являвшиеся местом побочного заработка его обитателей. Весь Керченский полуостров сложен из мягкого белого известняка, так называемого ракушника. Этот камень очень удобный строительный материал; он настолько мягок, что большие кубы его выпиливались просто пилами из подземной толщи, а потом, также пилой, делились на куски, формы, применяемые при постройке домов. Большинство домов Керчи, ее окрестностей и многих селений Крыма построено из этого белого камня. Эти каменоломни простирались на многие и многие километры под землей. Они были очень старые; добывать этот белый камень там начали, наверное, еще греки, больше тысячи лет тому назад.

Я с мальчишками иногда ходил играть туда, хотя мне это отцом было строго запрещено. Говорили, что в заброшенных штольнях можно легко заблудиться и что бывали случаи, когда пошедшие туда оттуда не возвращались. Не думал я тогда и очень бы удивился, если бы мне кто-нибудь сказал, что спустя хороший десяток лет я буду ходить, но уже не мальчишкой, а горным инженером по штольням рудников в далекой и чужой Югославии...

В 20-ом году в этих каменоломнях, с их уходящими в неизвестность подземными коридорами, находили себе довольно безопасное пристанище красные подпольщики. Ходили слухи, что у них там была даже своя типография.

***


Во время нашего с отцом пребывания в Старом Карантине нашей любимой прогулкой был поход пешком в Керчь.

Керчь или, как она в прошлом называлась, Пантикапея, была когда-то столицей Боспорского царства и имеет свою длинную и интересную историю.

Отец любил историю и интересовался стариной, старался и мне привить эту любовь. Мы обошли музеи и все достопримечательные места этого удивительного города. Часто ходили на гору царя Митридата, на которую с базарной площади ведет широкая каменная лестница. Оттуда открывался чудный вид на Керченский пролив, во времена Древней Греции — Босфор Киммерийский.

Здесь на большом камне, названном "Креслом Митридата", любил (по преданию) сиживать этот властитель древности, некогда владыка почти всей Малой Азии. Изгнанный оттуда знаменитым римским полководцем Помпеем, он бежал сюда, чтобы здесь, на севере своего обширного царства, собрать силы для новой борьбы против ненавистного Рима. Но планам царя Митридата не суждено было осуществиться и, как история говорит, этот когда-то могущественный правитель в 63-ем году до нашей эры покончил здесь жизнь самоубийством.

Фигура несчастного полумифического Митридата вызывает во мне интерес и чувство симпатии к себе. Может быть, потому, что в его судьбе есть какая-то, пусть отдаленная, аналогия с нашей судьбой. Мы — русские антикоммунисты — тоже, "только" на два тысячелетия позднее, пытались здесь в Крыму найти убежище; тоже строили планы и собирались с силами для новой борьбы; и нашим мечтам тоже не суждено было сбыться, и мы тоже потерпели поражение.

Жизнь Керчи, как и всех других городов Крыма, летом 1920 года, была как никогда оживленной, — еще ни в один сезон не съезжалось сюда столько "гостей". (По советским данным, не считая армии, в это время в Крыму находилось около 500.000 беженцев, бежавших сюда от большевиков). Улицы города были полны публикой, правда, не курортной — прогуливающейся, а серенькой, озабоченной, куда-то спешащей. В главном это были семьи тех, кто был в Добровольческой армии, — без средств и без постоянной крыши над головой; ютились в казармах, в товарных вагонах на станции. Настоящих "буржуев" среди них было мало; те из них, кто попадал сюда с деньгами, обыкновенно здесь не задерживались, а уезжали за границу, чтобы там спокойно выжидать, чем дело кончится.

Вначале было очень туго с питанием, но после выхода армии в Северную Таврию стало легче. Да и люди начали как-то постепенно устраиваться и приспосабливаться. Много было открыто новых столовых, "чашек чая", мастерских. Устраивались концерты и спектакли. Ведь нужно было чем-то зарабатывать деньги.

В кино давались картины с Верой Холодной, Полонским, Руничем. Большой популярностью пользовалась хорошая Украинская труппа. Тем летом вся Керчь распевала:

Видкиля ти тут узявся?

Де ти шчку пропадав?

Часто раздавалась лихая солдатская песня, отдававшаяся эхом по улицам города, - это юнкера расквартированного в Керчи Корниловского училища, сопровождаемые толпой мальчишек шли на учение.

Спокойное течение жизни лишь иногда нарушалось налетами красных самолетов или, как тогда говорили, аэропланов: Тамань, занятая большевиками, была через пролив. Иногда, как предупреждение о приближающемся неприятельском самолете, раздавались выстрелы с "Ростислава" - броненосца, стоящего на якорях при входе в Керченский пролив. Передвигаться он не мог, т.к. на нем англичанами были взорваны котлы. Он служил как бы плавучей крепостью, защищающей от большевиков проход из Азовского в Черное море.

Прилетал обычно один самолет и бросал две или три бомбы. Зенитной артиллерии не было и поднималась бестолковая стрельба из пулеметов и винтовок. Бомбы бросались не только на военные объекты, как, например, Керченскую крепость, находящуюся при входе в гавань, но и на центр города. Разрушений и жертв от этих бомб, которые по сравнению с теперешними были просто игрушечными, почти не было; только поднималась паника, особенно среди торговок на базаре, которые, бросая свои лотки на произвол судьбы, разбегались в разные стороны.

Иногда эти самолеты разбрасывали листовки. Как-то раз разбрасывались листовки, подписанные генералом Брусиловым, бывшим главнокомандующим русской армии, пошедшим на службу к большевикам.

В начале лета 20-го года положение у большевиков было не из блестящих. Началась война с Польшей. Поляками был занят Киев и большая часть Украины. В лагере большевиков началась паника. Тогда в первый раз большевистская пропаганда заговорила о спасении русского государства и даже о матушке России. И вот на эту тему и были разбрасываемые в Керчи листовки, подписанные генералом Брусиловым и другими бывшими генералами, призывающие сложить оружие и соединиться для борьбы с польскими интервентами.

Как это ни странно, высшее офицерство русской армии, в своем большинстве, не проявило большой стойкости и пошло, то ли под угрозой террора, то ли из материальных выгод и карьеры, на службу к большевикам. Возможно, среди них были и такие, которые чистосердечно считали, что в начавшейся войне с Польшей большевики стали как бы защитниками целости нашего государства, а потому о политических разногласиях с ними нужно на время забыть и их нужно поддержать.

Обо всем этом я упоминаю не для того, чтобы лишний раз бросить им обвинение и подчеркнуть их ошибки (для этого я недостаточно компетентен), а чтобы напомнить об одном из факторов, повлиявших на исход борьбы Добровольческой армии.

В то тяжелое и ответственное время, когда решалось, по какому пути пойдет дальше Россия, больше половины офицеров Генерального штаба — ученых специалистов и профессионалов военного дела, — оказались по тем или другим соображениям, вольно или невольно в стане большевиков и помогли им создать сильную Красную армию.

Борьба же с большевиками всей своей тяжестью легла на плечи рядового офицерства; даже не кадрового, таковое было выбито во время Мировой войны, а тех, кто пошел на войну из школ прапорщиков, т.е. вышедших в своей массе из рядов русской интеллигенции, которую обвинить в реакционности было бы трудно.

Как-то раз, когда я пришел к моим в Керчь, сестра мне показала одну из таких, вроде "Брусиловских", листовок, которую кто-то к ним принес.

У наших в тот день я застал большое собрание женщин, которые громко, с большим воодушевлением, друг друга перебивая, что-то обсуждали. Оказалось, что они только что вернулись с какого-то церковного собрания. Там на них произвела большое впечатление речь священника, призывающего всех верующих активно включиться в борьбу с коммунизмом. Он говорил, что для этой борьбы не нужны ни пушки, ни винтовки и что "только верой и подвигом можно победить дьявола". Говорил, что организуется крестный ход, который с хоругвями и иконами пойдет через Перекоп на большевиков, что пойдут и старики, и женщины, и дети, и что красные перед такой силой веры не устоят и не посмеют стрелять, и что к этому крестному ходу присоединится вся Россия. Конечно, это не точный пересказ его речи, а общий смысл того, что я тогда услышал.

Моя мачеха и сестра, воодушевившись этой идеей, собирались участвовать в этом крестном ходе. Рассказывали, что уже записалось более ста тысяч человек. Вероятно, эта цифра была сильно преувеличена. Но сам этот факт интересен, так как он говорит о настроениях тогдашних жителей Крыма.

Ген. Врангель, понимая утопичность и, по меньшей мере, безрассудность такого начинания, конечно, не разрешил этого "Крестного хода". Так эта идея и заглохла.

Как я позднее узнал, одним из главных организаторов этого начинания был священник Владимир Востоков. Судьба меня, вернее, моего отца и нашу семью, столкнула с ним еще до революции в Клину, где мы жили в то время.

В 1915 году в нашем городе появился новый священник Владимир Востоков. Он был переведен сюда (кажется, из Москвы) как бы в наказание; высшему церковному начальству он не угодил тем, что, будучи ярым противником Распутина и всех, кто его поддерживал, он, не стесняясь, открыто говорил о "распутинщине" с амвона. В Клину как приход он получил тюремную церковь, самую бедную и маленькую церковь нашего города. Замечательный проповедник, несребролюб, в жизни очень скромный, он быстро приобрел много почитателей и стал одним из самых популярных людей города. Скоро тюремная церковь не смогла вмещать всех приходящих его послушать. Начали устраивать службу прямо на лугу перед церковью.

Мой отец, будучи довольно хорошим регентом-любителем, организовал для тюремной церкви хор. После этого мы всегда ходили в эту церковь. Во время Великого поста батюшка всех желающих исповедоваться не в силах был принять — была устроена общая исповедь. В Клину отец Владимир, как и следовало ожидать, долго не задержался и был переведен еще дальше от Москвы, кажется, на Урал.

Прошел год. Как-то вечером мы с отцом пошли на вокзал. Это был конец декабря 1916 года. В те дни вся Россия переживала убийство Распутина. Мы пошли на станцию к вечернему поезду, приходящему из Москвы, чтобы купить свежую газету. Эти походы с отцом на станцию я очень любил. Было что-то приятно волнующее в этих прогулках. Интересно было потолкаться среди оживленной, приезжающей и отъезжающей публики, встретить, а потом проводить уходящий поезд. Создавалось ощущение, что и сам куда-то съездил.

И вот в этот декабрьский вечер мы неожиданно столкнулись на перроне с едущим куда-то о. Востоковым. Он был радостен и оптимистически настроен. Говорил, что теперь, после смерти этого человека, который принес столько зла России, все образуется и пойдет по новому, правильному пути.

***


Тогдашняя реакция о. Востокова, как и почти всей национально настроенной России, была вполне естественна и законна. Но если вдуматься, то теперь, задним числом, понимаешь, что, собственно говоря, 18 декабря 1916 года, т.е. день убийства Распутина, был прологом Февраля. В этот день был первый открытый бунт против царя и царицы, окончательно подорвавший авторитет Государя.

И парадоксально то, что этими первыми бунтовщиками были: Великий князь Дмитрий Павлович, член царствующего дома, Князь Феликс Юсупов, представитель высшей аристократии, и В. М. Пуришкевич, один из самых видных монархистов в последней Государственной Думе. Хотели спасти монархию, но, сами того не желая, ускорили ее падение.

Через много лет, уже в Америке, я о. Востокова встретил опять. От того либерального, полного жизни отца Владимира, каким он был в 1916 году, ничего не осталось. Это был дряхлый, немного жалкий, ничем не замечательный старик, к тому же крайне консервативных взглядов.

***


Весной 1920-го года Крым готовился к решительной схватке. 25-го мая (по старому стилю) наша армия перешла в наступление и после упорных боев у Перекопа, сломив сопротивление красных, вышла в Сев. Таврию.

Одновременно, под командой генерала Слащева, у селения Кирилловка был высажен десант, как раз в том месте, где мы высаживались на Пасху. Как видно, наша вылазка была, кроме всего, разведкой для этого большого и важного десанта.

В жизни Крыма начался новый период. Успехи на фронте, увеличившие нашу территорию больше чем в два раза, подняли дух армии и возродили веру в победу. Богатство же сельскохозяйственными продуктами новозанятых областей разрешало продовольственный кризис Крыма.

Его изголодавшиеся жители устремились за Перекоп, где всего было вдоволь и все было много дешевле.

Ездили туда и моя мачеха с сестрой. Возвращались нагруженные мукой, салом, крупой.

Море около Русской Мамы несколько оживилось. Появились фелюги и большие баркасы, идущие под парусами (или моторные) вдоль берега на север и обратно. Говорили, что это спекулянты ездят в Сев. Таврию за продуктами, которые они потом продают с большим барышом в Крыму. Такого рода путешествия, понятно, не были безопасными. Можно было встретиться с большевиками, да и белые за спекуляцию по головке не гладили, особенно в Крыму при Врангеле. Но жажда наживы иногда не останавливает человека даже перед опасностью смерти.

***


Вскоре нашу команду из Русской Мамы перевели в другую деревню, расположенную приблизительно верстах в пятнадцати южнее Керчи. Эта деревня не была рыбачьим поселком, как Русская Мама, и находилась верстах в двух от берега Черного моря. Название ее, какое-то иностранное, плохо сохранилось в памяти, — что-то похожее на Этлинген. Так я ее и буду называть. Если я ошибаюсь, да простит меня тот, кто лучше знает окрестности Керчи. Несмотря на свое нерусское название, деревня была русская: она была небольшая, в ней было так дворов двадцать, но на редкость богатая. Благополучие и достаток чувствовались во всем. Большие просторные дома (назвать их хатами или избами было бы нельзя) кроме большой кухни, имели чистую половину, обставленную мебелью из города. Цветы и кисейные занавески на окнах, часы с боем, часто книги на полках, граммофоны, говорили о том, что жители деревни начинают знакомиться с тем, что дает цивилизация и культура (в одном доме было даже пианино).

В каждом хозяйстве было по несколько лошадей и коров. Во дворах стояли солидные, хорошо оборудованные хозяйственные постройки. У многих дети учились в городе в гимназии. Конечно, теперь всем этим никого не удивишь, но ведь это было больше 50-ти лет тому назад!

Я благодарен судьбе, что перед тем, как покинуть Россию, мне привелось пожить в таком месте и самому увидеть, как иногда жил, или лучше сказать, как мог жить русский крестьянин в дореволюционной России при благоприятно сложившихся для него обстоятельствах. Такие деревни, вероятно, встречались не часто, но тем не менее они все-таки были.

На какой-то отрезок времени я вошел вплотную в жизнь этой деревни и увидел ее со всех сторон. Воспоминания о ней и теперь сохранили для меня свою красочность, может быть, с налетом некоторой идеализации, как бывает со всем, что относится к прошлому.

Я вовсе не хочу идеализировать жизнь крестьянства в старое время в целом. На нашем пути мы встречали и вопиющую нищету, и недаром земельный вопрос и связанное с ним положение крестьянства были одним из больных мест старой России. Больным вопросом он оставался и при белых, которые не сумели привлечь на свою сторону главного и естественного врага коммунизма — крестьянство, а потому в борьбе белых и красных оно в своей массе, в лучшем случае, осталось нейтральным.

Те, от кого зависело разрешение земельного вопроса, боялись превысить свою власть и решать его в обстановке гражданской войны, а поэтому откладывали это до Учредительного Собрания.

В последующий период моей жизни мне довелось близко познакомиться с проф. А. Д. Билимовичем, который при генерале Деникине одно время возглавлял Управление земледелия и землеустройства.

Позднее А. Д. не мог себе простить, что, заведуя этой важной стороной жизни Юга России и имея возможность повлиять на разрешение этого важнейшего вопроса в нужном направлении, он не решился разработать более радикальной программы земельного устройства России и настоять на ее немедленном проведении в жизнь.

Принадлежа к плеяде "столыпинцев" и понимая важность разрешения земельного вопроса и необходимость реформ, он тем не менее, как сам говорил, не мог еще тогда от многого отрешиться, резко перешагнуть через прошлое и по-настоящему осознать, какие большие и бесповоротные сдвиги произошли в жизни России.

Только в Крыму, летом 20-го года, т.е. перед самым закрытием занавеса, когда на победу, как мы видим теперь, было уже мало надежды, генералом Врангелем была сделана попытка разрешить земельный вопрос. Был издан закон гораздо либеральнее Столыпинской реформы, более или менее отвечающий данному моменту. По этому закону вся земля переходила в собственность того, кто ее обрабатывал, с минимальной выплатой ее стоимости государству. Было приступлено к проведению этого в жизнь. В северной Таврии землемерами была начата работа по переделу земли. Но было уже поздно.

Будь это сделано, когда мы были под Орлом, возможно, исход борьбы был бы другой. Но это ошибки прошлого и их не исправишь, и не надо быть большим специалистом по этому вопросу, чтобы их теперь видеть.

В Этлинген мы приехали, когда как раз начался сбор урожая. Урожай в 20-ом году был хороший. Хозяева ходили довольные, только волновались, как его убрать, т.к. рабочих рук не хватало. Молодые мужчины, как это было типично для того времени, отсутствовали. Они вольно или невольно служили у белых, или у красных, или скрывались у зеленых, или, вообще, еще не вернулись с Мировой войны. Вся тяжесть работы падала на женщин, стариков и подростков.

Семья, где я получил квартиру, вся, от мала до велика, целый день проводила в поле и только затемно возвращалась домой. В семье был мальчик — однолетка мне. Он учился в гимназии в Керчи. Помню, он хорошо пел, знал много песен и бесконечное число куплетов тогда популярного "Яблочка". Мне кажется, многие он сам сочинял. Я с ним подружился и часто, когда был свободен, вместе со всей их семьей проводил день в поле, помогая им.

Жители Этлингена нас хорошо встретили, и в ответ на их радушие многие офицеры, когда могли, помогали им. Зато и кормили они нас, как на убой. Мне же, когда я шел в Керчь, мои хозяева еще обычно давали немного продуктов как подарок моей семье.

Я был здоровый и сильный для своих лет и мог быть полезен в физической работе. Я привык ходить босиком по только что скошенному жнивью, научился вязать снопы, помогал накладывать их на арбу, а потом, когда их привозили домой, складывать в большие круглые скирды. Принимал участие и в молотьбе, конечно, выполняя самую легкую и неответственную работу. Молотьба, как я теперь вспоминаю, была хорошо организована. В ней принимали участие все соседи, помогая по очереди друг другу. Молотили при помощи большой паровой молотилки, которую по мере надобности перевозили из одного двора в другой.

Молотилка эта, как и многие другие хозяйственные машины, была собственностью всей деревни, т.е. по теперешней терминологии, принадлежала деревне на кооперативных началах. Кооперация, как видно, и фала важную роль в жизни села и очень способствовала его благосостоянию.

Иногда после работы, в сумерках мы с моим новым приятелем отправлялись купаться в море. До моря было не так уж и близко, версты две-три, но так хотелось освежиться и смыть с себя пот.

Погода стояла безветренная, море было спокойное и в темноте как будто дышало, накатываясь на берег, потихоньку шурша камнями. Была какая-то особенная прелесть в этих ночных купаниях. Немножко жутко и в то же время интересно и весело. Стояли звездные теплые крымские ночи. Прохладно и свежо становилось только к утру. В доме спать было чересчур душно и мы с хозяйским сыном спали на открытом воздухе, на гумне, на только что привезенных снопах. Для меня — городского жителя — это было тоже большим и новым ощущением.

В этой деревне была своя школа, где вела занятия молодая и красивая учительница, к которой приехала погостить сестра. К ним часто приезжали их подруги из Керчи. Естественно, эта школа стала местом, где постоянными гостями были наши офицеры. Возможность повеселиться и побыть в обществе хороших девушек не так уж часто выпадала на их долю. А большинство из них были такие молодые; им нужно было еще учиться, носить студенческую фуражку или юнкерскую бескозырку и пользоваться всеми благами, которые дает молодость. Судьба же их заставила воевать, быть жестокими, грубыми и рано познакомиться с обратной стороной жизни. Понятно, что эту неожиданно подаренную той же судьбой, которая иногда добреет, передышку и возможность повеселиться наша молодежь старалась полностью использовать. Устраивались прогулки, за самоваром засиживались до полуночи, отплясывали под рояль па-д'эспань и краковяк, пели хором песни и, конечно, ухаживали.

Один из офицеров по-настоящему влюбился в хорошенькую учительницу. Она к нему, как всем казалось, тоже "благоволила". У нас уже говорили, что полк скоро получит новую полковую даму и даже более красивую, чем жена командира полка, которая до тех пор считалась нашей самой интересной дамой. Однако, когда этот офицер сделал предложение, он получил безжалостный отказ. Наверное, в ней заговорило благоразумие: не захотелось связывать свою судьбу с. бездомным добровольцем. Почему-то несчастная любовь обыкновенно вызывает не сочувствие, а насмешку. Так было и в этом случае: над незадачливым поручиком тоже безжалостно шутили, он же серьезно и жестоко страдал.

Когда я ходил из Этлингена в Керчь, мне всегда приходилось проходить через деревню Старый Карантин, где, как я уже писал, мы с отцом в 15-ом году провели лето. В один из таких походов решил я проведать хозяев дома, где мы тогда снимали комнату. Их семья тогда состояла из старика, его жены и сына. Сын был хромой. В детстве произошло какое-то несчастье и он на всю жизнь остался калекой. На войну его, ясно, не взяли и служил он где-то писарем. Они казались нам людьми симпатичными и у нас сложились с ними хорошие отношения. Мой отец особенно любил разговаривать с сыном, который, по словам отца, был очень способным, стремящимся к знанию человеком. Он мне тоже очень нравился. Я с ним, когда он был свободен, ходил ловить бычков. Он всегда был со мной очень милым и даже ласковым.

Но, как видно, многое изменилось за эти пять лет. Мое свидание с ним вышло не из приятных. Я столкнулся с ним у ворот их дома. В дом он меня даже не пригласил. Сначала он меня не узнал: я был в форме и внешне, наверно, сильно изменился. Да и его трудно было узнать: постаревший, осунувшийся, неряшливо, грязно одетый. Встретил он меня с нескрываемой неприязнью и даже злобой. Под конец он мне, помню, сказал: "Что же, с буржуями идешь против трудового народа?! Смотри, как бы для тебя все это не кончилось плохо!" Хотел еще что-то добавить, но остановился как бы на полуслове. Может быть, испугался, что и так слишком разоткровенничался, ведь я же был хоть и молокососом, но все же в форме добровольца. Резко прервал разговор и, не попрощавшись, ушел в свою хату.

Я долгое время переживал эту встречу. Это был первый человек из тех, к кому я питал симпатию, который оказался большевиком, т.е. пошел с теми, кого я считал своими врагами. Все это в мои 14 лет казалось мне странным и непонятным.

Интересно, как сложилась его дальнейшая судьба? Сделал ли он карьеру у большевиков? А может, разочаровался (что более правдоподобно) и даже был расстрелян или кончил жизнь в концлагере? И когда он был настоящим, когда разговаривал с моим отцом и ловил со мной бычков или во время нашей последней встречи? Эти вопросы я задаю себе теперь, тогда же я просто переживал одно из моих первых разочарований в моем умении понимать и разбираться в людях.

Книга полностью.

_________________
Изображение Изображение Я В контакте.


Вернуться наверх
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 8 ] 

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 0


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения

Перейти:  
cron


Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group (блог о phpBB)
Сборка создана CMSart Studio
Тех.поддержка форума
Проверка сайта