Форум "В Керчи"

Всё о городе-герое Керчи.
Текущее время: 17 июл 2019, 13:53
Книга Памяти Керчи Крым - твой! О Крыме и отдыхе в Крыму


Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 13 ]  На страницу Пред.  1, 2
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Стихи и проза Татьяны Левченко
СообщениеСообщение добавлено...: 10 июл 2019, 02:09 
Не в сети
Старожил
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 13 дек 2014, 01:44
Сообщений: 1115
Откуда: Керчь
Благодарил (а): 2088 раз.
Поблагодарили: 581 раз.
Пункты репутации: 13
ВОЗЬМИТЕ МОЦАРТА С САЛЬЕРИ...
роман
фантастика

Часть первая

МИР


Глава четвёртая
Моцарт с Временного Проезда


Вовик не пошёл в подвал, облокотился о перила загородки и провожал меня, медленно спускающегося по ступеням, странным взглядом, в котором смешались не только все цвета дамасского булата, но и — удивление, и снисходительность, интерес и… неверие…
— Моцарт… Моцарт… — недовольно ворчал я, толкая дверь. Не то, чтобы обидело меня это сравнение, но таким тоном он сказал… — Сам ты Моцарт! — оглянулся я, прежде чем шагнуть в глубину, и натолкнулся на это неверие в его глазах… замер.
— Да нет, — спокойно ответил он, не замечая моего замешательства. — Я, скорей всего — Сальери… Всё по полочками разложу, каждому фактику объяснение сыщу… Ты чего?! — наконец уловил моё состояние. — Обиделся, что ли?
— Скажи, только честно: — попросил я тихо, — ты… ты ничему не поверил? Считаешь меня какой-то галлюцинацией?
— «Слушай, чёрт, чертяка, чёртик, чёртушка…» — пропел Вовик с вопросительной интонацией… — Нет, брат Моцарт, тут ты глубоко ошибаешься! Во-первых: я хорошо контролирую себя, чтобы отличить явь от галюнов. Если ты, застав меня тогда со «смирновкой», сделал неправильные выводы — дело твоё. У меня был особенный день, когда напиться было вовсе не грех.
— И всё же… — я полностью повернулся к нему, опёрся спиной о косяк распахнутой двери, — всё же, ты не веришь…
— Чему?! — он оттолкнулся от перил, перехватил их ладонями, сокрушённо потряс головой. — Нет, Мир, ты невыносим! Мы ведь уже обо всём договорились… Или ты решил — я сплавляю тебя?! Решил — не верю в твоё возвращение?!
— Всему, что я рассказывал, не веришь, — упрямо настаивал я.
— Ну, какие, какие у тебя основания так говорить? — подался он вперёд, свешиваясь через перила ко мне.
— Слишком… — я с трудом находил словесное определение своему зародившемуся подозрению. — Слишком ты… ну, спокойно, что ли, всё воспринял… Будто с тобой каждый день подобные ситуации случаются: каждый день заявляются двойники и плетут сказочки о… не знаю даже, о чём.
Он откровенно расхохотался.
— Я же говорю — Моцарт! Не в состоянии дать определение тому, что сам же и говорил. Нет, Мир, ты — гениален! Ты можешь и в самом деле, совершенно случайно, создать телепортацию, но никогда не сумеешь объяснить принципов её действия. Вот, скажи, там, в подвале, сейчас светится твоя «Малышка». Почему она светится? Не иллюминировал же ты её…
Я оглянулся вниз, где сине-сиреневое свечение пугало своей сильно ослабевшей интенсивностью. Сердце дрогнуло: что-то не в порядке!
— Защитное поле это! — дерзко зыркнул вверх, в склонившееся надо мной лицо.
— Сиди! Ты его ставил, это защитное поле? Нет. Ты понятия не имеешь, откуда свечение берётся.
— А ты — тоже!
— Я, как раз, имею…
— Откуда?! Ты — не изобретатель! Ты… ты… мелкий ремонтёришка! Ты никогда не додумался бы до «Малышки»! — я оторвал спину от косяка, собрался подняться в комнату, чтобы сцепиться с этим зазнайкой в яростном споре, но он предостерегающе выставил ладонь:
— Не возвращайся: пути не будет!
— Иди ты… со своими суевериями! — я испуганно поглядел на «Малышку», так беспокоящую своим слабым мерцанием.
— Суеверие и твоё тоже, — серьёзно ответил Вовик. — Короче, Мир, не выдумывай. Я просто не могу, понимаешь, не могу принимать тебя как галлюцинацию. Мы встречаемся третий раз. Уже этого достаточно, чтобы убедиться в твоей реальности. Но, даже если бы ты мне с первого раза всё рассказал, всё равно: я же не троглодит какой-то… газеты, фантастику читаю, телевизор смотрю… Да и образование, понимаешь, высшее имею. По теме, кстати… С чего ты вообще вообразил, что я не верю?! — повторил он свой вопрос.
— Да у тебя это на роже написано! — буркнул я.
— Хм… — он озадачено потёр подбородок. — А тебе не кажется, что моя рожа может отражать эмоции и по другим поводам?
— Именно в этот момент? — съязвил я.
— Какая разница… — он покусал нижнюю губу. — Ну, хорошо, только чтобы ты успокоился… Три дня назад я отмечал годовщину потери любимой женщины…
— Она умерла? — посочувствовал я.
— Нет, — горькая улыбка тронула его губы. — Исчезла. Да, — предупредил Вовик мой удивлённый возглас, — исчезла у меня на глазах.
— Как…
— Не важно. Главное, что в беседе с тобой у меня зародилась, было, идея, как её найти, вернуть. Но… слишком маловероятно… Наверное, неверие в это и прочёл ты на… моей роже…
Я потупился, отступил к двери.
— Прости, Вов, — неловко бормотнул, — я не знал…
— Теперь будешь знать! Не только у тебя одного исчезновения бывают… В общем, иди, спокойно заряжай генератор, и я жду тебя с Ронни утром. Договорились?
Не дожидаясь, когда я уйду, он повернулся и вышел из комнаты. Я понуро поплёлся вниз, прижимая к груди подарок для Ронни — два пакета замороженной кильки. Ронни обалдеет! Мороженую смаковать долго, он это обожает.
Свечение «Малышки» едва пульсировало. Я непроизвольно потеребил крест под рубашкой. Господи, хоть бы пронесло! Что он преподнёс в этот раз, амулетик?! Почему сел генератор, если его мощности должно было хватить ещё на трое суток?! Объяснения этому феномену я, конечно же, не найду. Но не найдёт его и Вовик-Сальери хвалёный. Придумал же, тоже! Моцарты ему, да Сальери… Эр-рудит!

** * **


Панель «Малышки» открылась словно бы неохотно. Тревога всё более охватывала меня, заставляя непроизвольно лихорадочно вздрагивать. Плохо… плохо… плохо!.. во время перехода «Малышка» может выбрать остатки энергии. Если не хватит, чтобы открыть дверь… Мои зубы начали изучать «морзянку»… Но… Ведь прошло всего двенадцать часов… У генератора был пятидневный запас… Куда девалась энергия?! С трудом удерживая всё усиливающуюся дрожь, я неуверенно ткнул клавишу перехода. Лёгкий гул машины на мгновение усилился и стих. Медленно, очень медленно, иногда замирая на мгновение — и тогда сердце моё тоже замирало, охваченное ужасом абсолютной беспомощности, — и всё же, короткими толчками сдвигаясь ещё на несколько миллиметров, ещё на пару сантиметров… ползла вбок дверца затихшей «Малышки». Не одолев половины расстояния, застыла окончательно. Ф-ф-фу-у-у!.. Хватит, чтобы протиснуться…
Беспокойство постепенно переходило в просто-таки панический страх. Что могло произойти здесь за шесть секунд?! Плафоны, укреплённые на сводах подвала, отделанных серым пластиком, едва мерцали красноватыми нитями ламп, практически не освещая залитый цветным бетоном пол. Через распахнутую дверь подвала сверху падал сумеречный свет. Ронни не примчался с утробным воем на запах кильки, пакеты которой я прижал под мышкой, и они неприятно холодили мне бок, возобновляя противную лихорадочную дрожь.
— Ронни! — позвал я громко, почти на ощупь поднимаясь по ступеням. — Ронни, котик, смотри, что я принёс!
Тишина… Сердце моё гулко бухало где-то под горлом. Беда… беда… беда пришла в твой дом, Моцарт…
— Ронни! — отчаянно кричал я, врываясь бегом в комнату, на кухню…
«ЗИЛ» сиротливо белел пустым нутром. Я бросил на полку пакеты, захлопнул дверцу, не глядя, ткнул в розетку шнур. Довольное урчание донеслось из недр механического зверя.
— Ронни, где ты? — растерянно позвал я опять и обессиленно опустился на скамейку рядом с холодильником. Мой взгляд отрешённо скользил по обстановке кухни, ни на чём не задерживаясь. Но вот он наткнулся на часы, и я вздрогнул: электронный циферблат высвечивал 17:50! Не может быть! Я ушёл в 19:30… Неужели, прошли почти сутки?! Я подскочил к часам, нажал кнопку календаря… Протяжный стон вырвался из моих, плотно сжатых, губ: календарь показывал, что я отсутствовал почти трое суток…
Как же это могло произойти?! Ведь до сих пор всегда было одно и то же: шесть секунд! Какое-то время я отупело разглядывал зелёные светящиеся цифры. Потом рассмеялся: ведь часы могли испортиться! Бросил электронную вещицу на стол, бегом скатился по тёмной лестнице без перил, протиснулся в кабину «Малышки»… Её циферблат молча высвечивал мне ту же дату… Как же так, а, «Малышка»?.. Что случилось с тобой, верная, безотказная… Что случилось в этом, моём, диком в своей несуразности, мире?!
Медленно, задыхаясь, сотрясаясь в жутком ознобе, обхватив себя руками, поднялся я наверх, поплёлся в гостиную, упал на холодную кожаную обивку древнего дивана. Капли противного, липкого пота скатывались по вискам, щекотали шею… Я машинально отёр его рукой, зацепив цепь талисмана, подхватил её большим пальцем, вытащил из-за ворота крест. Он закачался, как обычно, бросая мягкие зелёные блики.
Я с ненавистью глядел на него. Тридцать лет я ношу его, не снимая. Тридцать лет он держит меня в своём жутком плену, искажая действительность, заставляя считаться с его неведомыми таинственными способностями и возможностями. Я не собирался доставать его из омута, хотел всего лишь выиграть спор… Почему же он вцепился в меня, заклятый?! Почему я не могу, не смею его не только снять, но и попытаться это сделать?! Что он такое — мой крест?! Каким образом он это делает — изменяет по своей прихоти течение времени, положение пространств… Может, он сейчас меня не домой отнёс, а забросил вовсе уж в неведомые дали? Я неосознанно, как в детстве, делал попытки сорвать талисман. Но неведомая сила не пускала длинную, свободную цепочку выше уровня моих глаз, руки наливались свинцовой тяжестью, отказываясь подниматься, цепь непонятным образом закручивалась, цепляясь за уши, за подбородок… тогда я лихорадочно начал её прокручивать вокруг шеи в поисках слабого звена, места спайки.
За тридцать лет я исследовал цепочку сотни тысяч раз. Её звенья имели форму тройных колец Мёбиуса: каждое звено — три кольца вместе. Ни единой спайки, ни единого разъёма, словно, кольцо за кольцом, она была отлита сверхискуснейшим мастером, сумевшим при этом одну из троек пропустить сквозь зауженный верхний конец кристалла, не делая в нём отверстия: металл составлял здесь с кристаллом единое целое. Соединение казалось таким тонким, хрупким, но, сколько бы ни дёргал я, что было силы, — лишь врезалась в шею цепочка, причиняя резкую боль, и ни малейшей трещины не появлялось на пирамидке оконечности креста.
Уже давно я отказался от идеи разбить драгоценность: никогда не попаду по нему ни молотком, ни камнем, не смогу зажать в тисках: словно мощный магнит, отбрасывает он в сторону любые, угрожающие его целостности, предметы. А тяжёлые слесарные тиски, в своё время, вывернул из стола, обрушив их мне на ноги…
Я знал, прекрасно знал, что все мои попытки бесполезны, что повлекут они за собой неизвестно какие ещё беды и изменения мира, но рвал и рвал ненавистную цепь, даже пытался разгрызть её зубами, но и скулы мои дёргались, едва не вывихиваясь, словно зубы сходились над невероятным магнитом… Всё моё существо было сейчас направлено на борьбу с талисманом. Сейчас я был абсолютно уверен: найду способ избавиться от него, воссоединюсь со своим вторым «я» — Вовиком, и — всё вернётся: нормальное видение жизни, нормальный мир… Только найти способ…
Я бросился на пол, пыхтя, приподнял тяжеленный диван, пропихнул свободный конец цепочки под его фигурную ножку, резко опустил, искренне подозревая, что может извернуться, выскользнуть из западни в последний миг. Но затея мне удалась: теперь я лежал, прикованный за шею к ножке дивана. Подумал: ведь и талисман надет на ножку, значит, должен отпустить… Но не тут-то было: я едва не свернул себе шею, пытаясь выскользнуть из обманчиво свободной золотой петли! Потерпев неудачу после нескольких попыток, я ещё долго лежал без движения, вконец обессиленный неравной борьбой. Злые слёзы скатывались из моих глаз, падали на пол… В глубине поддиванья пошевеливалось что-то белое, плоское… Ах, да, это же — «заключение»… Почему оно шевелится? Сквозняк? Я повернул голову в сторону двери. Окошко внизу её, проделанное мною специально для Ронни, было распахнуто, и с веранды, через незакрытую дверь со двора, врывался холодный, морозный ветер, заносил в комнату крупные, разлапистые снежинки, уже насыпав под окошком изрядный холмик.
Я поднатужился, вновь приподнял диван, цепь талисмана выскользнула из своего плена, и ножка с тяжёлым стуком упала на место. Поднявшись с пола, я, пошатываясь, подошёл к двери, распахнул её. Следы Ронни, уже сильно припорошённые снегом, вели вниз по ступеням, на которых виднелись отпечатки кроссовок. Кому это делать нечего — по морозу, по снегу в летних кроссовках шляться?! Кто это ко мне приходил? Совсем недавно… снег, первый, но обильный, идёт, похоже, уже второй день: вон, весь двор занесло…
Ронни… куда ушёл Ронни?.. Бедный кот: трое суток один, голодный… Я шагнул назад, в комнату, ударил по выключателю. Свет залил веранду, заметённую снегом, лестницу и часть двора. Следы Ронни вели вокруг дома. Несколько раз окликнув кота, я спустился во двор, пошёл по ровной цепочке характерно смазанных, из-за опушки подушечек, следов. Кот бежал вполне целеустремлённо, как на зов. Или что-то другое его манило. Обогнув дом, пройдя через запущенный мною сад, я отворил калитку, вышел на обрыв. Здесь присел, вглядываясь в смутно белеющую пелену нетронутого снега. Ронни не перепрыгивал калитку, а вышел из неё! Только теперь я обратил внимание, что рядом со следами кота тянутся ещё две цепочки следов уже знакомых кроссовок: туда и — обратно… Все три следа ведут к краю обрыва, к началу, непроходимой сейчас, давно мною заброшенной тропы. Согнувшись, чтобы не потерять в темноте следы, я дошёл до самого края и не сдержал удивлённого возгласа: вместо тропы вилась вниз удобная, вырубленная в грунте, с уложенными поверх земляных, ступенями из коротких жёрдочек. Вдоль всей лестницы тянулись с двух сторон удобные поручни из длинных жердин, прочно укреплённые на часто вбитых в землю столбиках.
В полной растерянности смотрел я на это, невесть откуда взявшееся сооружение. Правда, я уже года три не выходил на обрыв, с головой уйдя в работу над «Малышкой». Но кому понадобилось строить эту лестницу? Да и зачем?! Опять меня бросило в жар, забил озноб, заставив обхватить руками плечи. Я с удивлением заметил, что на мне — лёгкая летняя рубашка с закатанными выше локтя рукавами, уже изрядно промокшая под тяжёлыми, лохматыми снежинками, всё реже падающими с отчищающегося от туч неба. В прорехи облачности проглядывала почти полная луна, заливая сумрачным фосфорным светом крутой склон, запорошённую снегом лестницу, по ступеням которой вились три цепочки следов.
Ронни мчался вниз галопом. Человек в кроссовках поднимался спокойно, аккуратно ступая на каждую ступеньку. Вниз же вели торопливые прыжки через две-три ступени. Снег с поручней был сметён: он придерживался, спеша спуститься… Кто это был? Но Ронни… Зачем он побежал к омуту?! Правда, дальше ему и некуда: внизу лишь небольшой участок берега ограничивается с двух сторон отвесными кручами, опускающимися прямо в воду. Я позвал кота, зябко растирая оголённые руки. Он не отзывался. Не выдержав, я, как и неведомый обладатель кроссовок, ухватился за поручни и бегом припустил вниз по лестнице. Едва успел притормозить, когда перила кончились, по инерции пробежал ещё пару шагов, замер перед нависшим над тёмной пропастью омута стволом Корявой ивы. На нём, густо облепленном снегом, чётко отпечатались лапы вспрыгнувшего сюда кота. И — всё! Ни выше по стволу, ни следов соскока не было!
— Ронни! — заорал я, уже ни на что не надеясь, и вздрогнул, буквально сотрясся от прозвучавшего рядом тихого извиняющегося голоса.
— А он ушёл…
— Куда?! — я резко повернулся на голос, увидел стоящего рядом парня в кроссовках, джинсах и в лёгкой, но утеплённой мехом, куртке.
— Он, наверное, знал, куда… — замялся тот, — мне показалось, что знал… только боялся. И я… я помог ему…
Ничего не соображая, зверски дрожа и, одновременно обливаясь потом, смотрел я на незнакомца. Наконец, до меня дошёл смысл услышанного.
— Т-т-ты к-к-ку-у-да мое-ггго ккта ддел?! — выбил я одними зубами, угрожающе подступая к парню. Он неуверенно переступал зябнущими в лёгких кроссовках ногами:
— Извините… Я думал… он хотел… — несвязно пролепетал он и вдруг решительно взял меня за плечи, развернул к лестнице: — Вам нужно немедленно вернуться в дом!
— Ещё чего! — взбеленился я. — Ты… утопил его?!
Я шагнул к омуту, вглядываясь в его черноту. Вряд ли Ронни можно уже спасти… Но… ведь есть у меня и другая цель… последний способ! Да, иного нет… Только так…
Вырвавшись из слабых рук парня, я, не раздумывая, бросился в ледяную мглу…
Он оказался очень проворным: буквально на лету успел схватить меня за ногу и, едва я, с неимоверным шумом и плеском шмякнулся в воду, — выдернул из неё легко, как пять лет назад я выдернул из воронки Ронни. Не дожидаясь, пока приду в себя, парень рывком поставил меня на ноги, развернул к лестнице и, скомандовав: «Бегом!», подтолкнул снизу, опередил, схватил за руку, потащил вверх, без остановки, по лестнице, через лужайку, через сад… и оставил только в комнате, бросив на диван, мокрого, окоченевшего, дрожащего…
— Быстро раздевайтесь! — прикрикнул, и, как у себя дома, метнулся в спальню, спустя пару минут, вернулся, таща большое махровое полотенце и одеяло, сдёрнутое с постели.
Я, негнущимися пальцами, пытался расстегнуть ворот рубашки. Парень отбросил мою беспомощную руку, рывком, через голову содрал с меня рубашку, так же быстро стащил всё остальное, попросту отбрасывая на середину комнаты. Потом долго и тщательно растирал меня полотенцем, под конец, закутал в одеяло и скрылся за дверью комнаты, загремел чайником.
Я понемногу приходил в себя. Кто он такой?! Почему ведёт себя так уверенно? Словно всю жизнь прожил в этом доме: знает, где что… какого чёрта он вообще распоряжается?! Я нащупал на груди крест и застонал в бессильной ненависти. Молодой человек появился в дверях, держа в руках сухие тёплые вещи.
— Давайте, оденемся, — предложил, складывая на стуле рядом с диваном, на котором я возлежал запелёнутой мумией, чёрный свитер, шерстяные носки, нижнее бельё и тёплую куртку. Даже вязаную шапочку захватил!
— Убирайся! — процедил я с ненавистью, пытаясь выпутаться из одеяла.
— Не нужно злиться, — ответил он спокойно. — Сейчас согреется чай. Вам надо выпить горячего.
Я зло расхохотался:
— У меня заварки нет! Чаю он согреет…
— Нет?.. — он, похоже, растерялся. — А что у Вас есть? Может… водка…
— Килька у меня есть! Свежемороженая! Для Ронни… — прорычал я, наконец, выпростав руки. — Ты куда Ронни дел?! И вообще, брысь отсюда! — без всякой логики заключил я, не собираясь предстать перед непрошенным спасителем в чём мать родила, хоть за несколько минут до этого именно он раздел и растёр меня.
Пожав плечами, парень ушёл на кухню, предварительно захлопнув окошко внизу входной двери. Я, едва пересиливая дрожь, быстро оделся, натянул и куртку. Шапочку проигнорировал, хоть волосы оставались влажными. Крест я вытянул через высокий ворот свитера, и он сверкал во всей красе на чёрной поверхности.
Оглядев хаос в гостиной, я безнадёжно махнул рукой, не обращая внимания на своего незваного гостя, обшаривающего пустые полки кухонного шкафчика, прошёл в спальню, обул сапоги на высокой шнуровке, под куртку, поверх свитера, надел чёрную фланелевую рубашку, в силу въевшейся привычки, пряча амулет под её ворот.
Выйдя из спальни, обнаружил, что молодой человек стоит на ступенях, ведущих в подвал, заглядывает вниз, подсвечивая себе фонариком довольно оригинальной конструкции: словно круглое зеркальце, умещающееся в ладони, испускающее, однако, довольно мощный широкий луч.
— А ну, прочь оттуда! — рявкнул я, и он резко отшатнулся от двери. Однако, по ступеням поднялся спокойно. Спросил с интересом:
— Это у Вас там машина времени?
— Не твоё дело! — буркнул я, — хоть бы и она.
— А зачем она Вам? — меня поразила наивность его вопроса.
— А тебе, что, не надо? — спросил язвительно.
Он почему-то фыркнул:
— Конечно, нет! — ответил бесшабашно.
— Почему? — обиделся я за «Малышку».
— А я и без неё обхожусь, — в его голосе послышалась добродушная улыбка. — Это так просто: нашёл точку пересечений, и — иди, куда хочешь. В прошлое или в будущее. А то — вправо или влево… вверх или вниз…
— Ты глянь, ферзь какой! — ярость вновь закипала во мне, — просто ему… Ты ещё по диагонали сходи!..
— В следующий раз! — сверкнул он в улыбке зубами, словно загорелся. — А что, это — идея! Сейчас и пойду… — и, в самом деле, направился к выходу.
Я в два прыжка настиг его, схватил за плечо, резко развернул и, вглядываясь в сумерках в его открытое лицо, прошипел:
— Ну, нет, голубчик! Ты мне сперва за Ронни ответишь… — потянувшись к стене, щёлкнул выключателем, и…
Мы оторопело смотрели друг на друга, не отрывая широко распахнутых изумлённых глаз. Наконец, чуть придя в себя, дуэтом спросили:
— Кто ты?! … Кто Вы?!
Оба одновременно крепко растёрли лица ладонями, оба потрясли головами… И опять скрестили взгляды переменчивых, струящегося цвета, глаз. Только его взгляд продолжал излучать изумление, а мой наливался жгучей, выходящей из-под контроля, ненавистью.
— Так, кто ты такой? — свистящим шёпотом спросил я своего молодого двойника. Страшный озноб вновь затряс меня, заставив выпустить плечо парня, обхватить себя руками в попытке унять всё усиливающуюся дрожь.
Тот молчал.
— Г-г-г-вр-ри! — выстучал я зубами, — к-кт-т т-т-т-тк-й?!
— Владик… — растерянно произнёс он.
— Кто?! — я даже отступил на пару шагов, — ты сказал — Влад?! … Ты — Влад?!
— Да, а что? — не понял он. Он ещё не понял!
Он, ненависть к кому зрела во мне столько лет! Он — отнявший у меня маму!.. Он — отнявший у меня нормальный мир!.. Он — отнявший только что моего любимца, мою последнюю, единственную в этой проклятой жизни, радость — Ронни!.. Он ещё не понял, что сейчас… сейчас…
Наверное, лицо моё исказилось жуткой гримасой, потому что парень вдруг отпрянул, попятился в открытую дверь, не отводя от меня застывшего на непроницаемо-чёрном цвете, взгляда.
— Простите, — бормотал он, — Вам надо успокоиться… Вам надо лечь…
— Сейчас ты у меня ляжешь! — взревел я и, вытянув руки, ринулся к нему. Но он ускользнул от меня, уже распахивал дверь на веранду.
Я гнался за ним до самой лестницы на обрыве, рыча, шипя и воя, совсем как разъярённый Ронни.
Влад, почти не касаясь ступеней, на одних поручнях понёсся вниз, к омуту. Я, было, кинулся следом, но снизу ударил в лицо, ослепил невероятно мощный луч его странного фонарика.
— Остановитесь, прошу Вас! — крикнул он. — Остановитесь! — Я и так остановился, ослеплённый, ничего не видя… — Не сердитесь на меня! — увещевал голос внизу. — Ронни не утонул. Он ушёл, куда хотел. Я только помог ему…
Имя любимца вызвало во мне новую волну необузданной ярости, и я, не видя, начал осторожно спускаться по заснеженным скользким ступеням.
— Не надо, — просил Влад, — я сейчас уйду!
— Тебе некуда уходить! — захохотал я, продолжая спуск.
— Есть дорога! — возразил он. — Здесь дорога в любое пространство. Я уйду…
— Как ты вообще посмел сюда явиться?! — возмущённо орал я, спускаясь всё ниже.
Он не опускал фонаря, продолжая слепить меня. Но вдруг свет погас, что, однако, мне совсем не помогло: перед глазами мельтешили разноцветные пятна. Влад не подавал голоса, и я, спустившись с последней ступеньки, беспомощно топтался на месте, не решаясь идти в какую бы ни было сторону. Вдруг он ответил. Спокойно и немного грустно.
— Мама говорила, что в этом доме на Временном Проезде живёт её любимый человек… Поэтому я и… посмел.
— Как зовут твою мать? — повернул я лицо на голос.
— Вероника…
Послышался лёгкий скрип, шлепок, словно снежок упал в воду, и я, не видя, вдруг понял: его здесь больше нет! Медленно, вытянув руки, прошёл я пару шагов туда, откуда слышался голос Влада. Мои ладони наткнулись на мокрый шершавый, очищенный от снега, ствол ивы… Так я и стоял, пока не прекратили мелькать огненные круги перед глазами. Привыкнув, наконец, к темноте, я внимательно огляделся. У самого ствола в снегу темнела небольшая ямка округлой формы. Нагнувшись, я нашарил круглое зеркальце фонарика, повертел, не понимая, как его включить, машинально сжал в ладони, и внезапно тьму прорезал яркий широкий луч. Ага! Понятненько… Вот, сейчас мы и посмотрим, где здесь «дорога во все пространства»…
Но, естественно, никакой дороги я не обнаружил. Следы Влада обрывались здесь, у ивы, дальше этого пятачка снег был абсолютно не тронутый… В омут он, что ли, сиганул?! Но тогда бы звук был гораздо сильнее… Так, куда же он делся?! Чёрт! Да он же, пользуясь моей слепотой, просто потихонечку обошёл меня и удрал по лестнице! И я быстро заспешил вверх, подсвечивая себе фонариком. Так… в сторону от лестницы следы не ведут. Значит, он вернулся во двор…
В доме было пусто. Горел свет на веранде, на кухне… Посреди гостиной валялась куча моей мокрой одежды. На плите выкипал забытый чайник…
Я перекрыл газ и вернулся на веранду, осветил заснеженную, нетронутую дорожку до ворот… Куда же он делся?! Ха! Ушёл… он думает — ушёл… Наивный мальчик Влад, которому не нужна машина времени! Я спустился в подвал, включил генератор на подзарядку и спокойно отправился на кухню пить пустой кипяток.
Просто ему… Ты глянь, какой… Моцарт!.. Дом на Временном… на Временном! Он произнёс название с ударением на первом слоге! В доме на Временном проезде живёт любимый человек… Я горько усмехнулся. Это ты, Владик, любимый у мамы. Это тебе она посвящала всё своё время, покинув меня в жутком голографическом мире! Но ничего! Может, тебе, Моцарт с Временного Проезда, и не нужна машина времени… господи, столько лет работы, и — «Зачем она Вам?!.» Я знаю, для чего она может мне послужить… «Это так просто…» Да, Владечка, это так просто: играет мальчик на бережку у омута… приходит к мальчику нехороший человек из далёкого будущего… не будешь ты больше спрашивать: «зачем Вам машина времени?» Опасно маленьким мальчикам играть у коварных омутов… есть там дорога в иное пространство…
Я пил обжигающий кипяток, рисуя в воображении жуткие картинки страшной мести, идиотски подхихикивая, бормоча что-то неразборчивое… После третьего стакана, наконец, оставила меня непрекращающаяся противная дрожь, приятное тепло разлилось по всем жилочкам, и я, склонив голову на лежащий на столе локоть, заснул внезапно и крепко.

Во сне я, переносясь через время, гонялся по разным пространствам за мальчиком в кроссовках, по имени Влад. Я почти настигал его, но он снова и снова ускользал, исчезал из виду, только голос его, немного виноватый, звучал: «Извините, здесь — дорога в иное пространство…» Я мчался к «Малышке», переносился в иное пространство, вновь настигал весело смеющегося мальчика. «Это так просто!» — кричал он мне, в который раз исчезая. Но вот, наконец, я настиг его где-то в одном из бесчисленных, пересечённых нами, пространств, прижал к иве… Его лицо жалко скривилось, он попытался вновь ускользнуть, но сорвался с дерева, начал падать в омут, не отрывая от меня умоляющего, испуганного взгляда. И я не выдержал, протянул ему руку — спасти. Но воронка, закрутившись, утягивала его всё глубже и глубже… Я свешивался со ствола дерева, но никак не мог дотянуться до его вскинутой вверх руки. И тогда я сорвал с шеи золотую цепь, и он успел ухватиться за неё, но зато я, потеряв равновесие, упал в невероятно широкую воронку омута, цепь стремилась вернуться на своё место — мне на шею, а я боялся потерять в мутном потоке Влада, захватил его голову, прижал к себе испуганно закостеневшее тело, и амулет, вернувшись, объединил нас в своём плену, обвивая золотой цепью наши шеи…
Но из омута мы уже выбраться не могли: воронка утягивала всё глубже и глубже, куда-то под землю… нас несло по тёмному руслу быстрым течением, и крест, словно держась наплаву, устремлялся перед нами вперёд, вперёд, увлекая своих пленников цепью к чему-то огромному…

Резкий продолжительный звонок, донёсшийся из подвала, оборвал мой сон. Я вскинулся, ошалело огляделся, растерянно потирая затёкшее плечо. За окнами был уже день. Трезвонил внизу зарядившийся генератор. Мне надо идти…
Я точно помнил: надо идти на тридцать лет назад… Именно тогда мама начала уходить к Владу, оставляя меня одинокого, больного странной, неведомой болезнью.
Я спустился в подвал, где ярко и весело светили жёлтые плафоны, дверца «Малышки» уже отъехала до конца. Я вошёл в камеру, набрал дату… привычно поглядел на лестницу, на которой уже никогда не будет сидеть, поджидая меня, Ронни… непроизвольно всхлипнул и вдавил клавишу перехода.
Через несколько мгновений дверца «Малышки» открылась, и моим глазам предстало тёмное помещение, пропахшее пылью, холодным запустением. Мерцающий сине-сиреневый свет «Малышки» высвечивал подножие лестницы, ступени которой были покрыты многолетним нетронутым слоем пыли, сумрачные своды подвала, как в сказке про Кощея, украшенные плотными лохмотьями паутины, небольшой штабелёк пустых ящиков…
Пол подвала находился сантиметров на двадцать ниже пола машины. Я, забыв об этом, сделал шаг и, не найдя опоры под ногами, кубарем покатился по каменным пыльным плитам, сильно зашиб инстинктивно выставленный вперёд локоть о первую ступень лестницы, громко чертыхнулся, вздрогнув от внезапного гулкого эха. Поднявшись, порадовался, что ногу, если и подвернул, то незначительно: боль, появившаяся в лодыжке, была не острая, так, чуть-чуть заныло, и ступать можно вполне нормально.
Тщательно отряхнувшись от пыли, я, чуть прихрамывая, вернулся к «Малышке», сел на её пороге, как на низкой скамеечке и задумался. Куда я попал на этот раз? Оглянувшись на циферблат, тихонько присвистнул: набранная мной дата, вполне уверенно наращивая цифры, стремилась в будущее. Наконец, мелькание чисел остановилось, и теперь на меня невозмутимо смотрели с двух экранов — исходного и заказного — идентичные цифры сегодняшнего дня, настоящего времени… Но подвал оставался пустым, заброшенным, запылённым. Не было и намёка, что сейчас засияют на стенах плафоны, поднимется уровень бетонного пола…
— Что ж ты творишь, а, «Малышка»? — укоризненно спросил я, похлопав машину по светящейся обшивке. — Куда ты меня занесла? Я ж совсем в другое время собирался… Али в альтруистки подалась? Заповеди соблюдаешь свято? «Не убий…»
Впрочем, может, она и права… Ведь кого я убивать-то собирался?! Только теперь, когда прошла идиотская лихорадка, изводившая меня последние часы, я сообразил, что гостю моему потустороннему было от силы лет девятнадцать-двадцать. А у меня от горя и ненависти совсем мозги, видно, расплавились: вообразил, что он — именно тот Влад… Но… какое совпадение имён… Однако, при этом, Влад как появился неведомо откуда, так и исчез… Может, он вообще мне привиделся? Мало ли какие глюки бредовые могут быть… Я ещё перед тем и крест потрепал изрядно… Он и не такие сюрпризики от «обиды» подбрасывать умеет…
Пыль, поднятая моим падением и отряхиванием, наконец, сделал своё дело: потянуло на отчаянное чихание. Сунув руку в карман куртки за платком, я нащупал там что-то круглое, твёрдое. Вытащил и некоторое время с недоумением разглядывал непонятный предмет, позабыв про чихание. Похоже на зеркальце, но гладкая поверхность не отражает, имеет странную структуру. Впечатление, что смотришь в середину невероятно длинной, до бесконечности, трубки из очень толстого, чуть волнистого стекла. А вещица при этом — плоская, миллиметра три толщиной. Я прикинул её на ладони, потом чуть сжал пальцы, и внезапно мощный широкий луч прорезал темноту подвала. Господи! Да это же фонарик Влада! Он потерял его там, около ивы! Значит, не привиделся Моцарт с Временного Проезда?! Я опять оглянулся на циферблаты «Малышки». Прошло восемь минут… экраны исходного и заказного времени оставались в незыблемой идентичности. Медленно оседали последние растревоженные пылинки, высверкивая в луче фонарика. Ну, что ж, Мир… Убийца ты, как выходит, хреновый… Похоже, предстоит встреча с Владиком сегодняшним, дабы в мирной беседе выяснить: а почему, собственно, мальчику «не нужна машина времени» и… с какой стати его мама Вероника заявляет, что «в этом доме на Временном Проезде живёт её любимый человек»? Не было у меня, кроме мамы, никаких любимых Вероник! Была Верка — мышка, да и ту оттолкнул идиотской забавой, насмеялся… потерял, не сумев понять — люблю, или нет… Ну, что ж, пойдём, разберёмся…
Я спрятал фонарик в карман, начал медленно подниматься по ступеням. Дверь, слава богу, была лишь прикрыта и подалась, со скрипом, туго, словно десять лет ею не пользовались.

Осторожно преодолев последние четыре ступени, я огляделся. Справа, как и у меня, как и у Вовика, находилась кухня. Разница только, что была она супермодернизирована. Но как-то аляповато: у одной стены стояли, как и у нас, старые шкафчик с сервантом, посередине, ближе к окну, — тот же овальный обеденный стол, в центре которого красовался на вязаной салфетке тот же пузан-самовар. Но без электрошнура, как у Вовика. Зато у другой стены, вместо холодильника, печки и мойки, высился какой-то белоснежный параллелепипед непонятного назначения. При этом, на скамье у погребца была сложена идеально чистая кухонная утварь: кастрюли, сковородки, вёдра, чайники. Сложена так, что сразу было видно: ею, как и подвалом, не пользовались долгие годы.
Слева была библиотека. Книжные шкафы и полки занимали все стены. Два журнальных столика завалены высокими стопками всевозможных журналов и газет. Под окном красовался знаменитый садовый набор мебели. Стулья были чуть отодвинуты, на столике стояла маленькая, синего стекла, вазочка, а в ней — одинокая, сумрачно поникшая, золотистого оттенка роза, по всей вероятности — искусственная, но очень искусная: даже отсюда виделись замершие на лепестках, на кончиках листьев поблёскивающие сухие капли. Красиво, но печально. Золотая роза явно плачет о невозвратном. Символика-с.

Дверь в гостиную была распахнута на обе створки, и оттуда падал неяркий свет. Наконец, я сообразил, что за окнами — темнота. В то же время, часы мои и «Малышки» показывают позднее утро. Такого, как говорится, в моей практике ещё не было! Похоже, предстоит нечто уж вовсе из ряда вон… Да, ладно! Я готов даже к встрече с настоящим самим собой!

Готов-то, готов, но шаги мои, до распахнутого гостеприимно проёма дверей, мало отличались от неслышных шагов пушистых лап Ронни. На пороге я замер. Здесь, в этой комнате, были все элементы моей гостиной. И диван знакомо стоял в простенке «садовых» окон, и торшер склонял над ним и над журнальным столиком со стоящими в том же положении двумя низкими креслами, три свои плафона-колокольчика: розовый, лиловый и жёлтый.
Книжные полки висели над письменным столом, и между ними — тремя колокольчиками поменьше — бра, испускающее тройной мягкий свет. Внизу входной двери — закрытое окошко… Оба окна этой стороны выходят на застеклённую, как у меня, веранду…
Всё остальное пространство вдоль стен было занято бесчисленными приборами. Это было царство электроники! Причём, знакомы мне оказались далеко не все приборы. Мне — электронщику! Компьютер с принтером, видеоцентр, факс, телетайп, обыкновенный телевизор… а это… похоже — видеофон? Но всё перечисленное — лишь единицы из обширного набора, заполняющего комнату.
И так чужеродно, так нелепо смотрелась на письменном столе, заваленном пачками бумаги и стопками разноцветных папок, обшарпанная портативная пишущая машинка. Даже несмотря на то, что была она электрическая, но не имела лапок бумагодержателя, отчего заправленный в каретку лист загнулся назад и вниз.
Не менее нелепо выглядела и такая же старенькая, безрычажная инвалидная коляска у стола. Сидящий в ней человек склонился к машинке и, придерживая пальцами левой руки загнувшийся лист, перечитывал напечатанное. Правая его рука машинально прочёсывала пальцами откинутую вбок и назад прядь длинноватых чуть волнистых волос…
Это что-то новенькое…
Я пожал плечами, засунул руки в карманы распахнутой куртки и медленно двинулся к нему.
Человек в инвалидной коляске легко оттолкнулся от стола и повернул ко мне совершенно спокойное лицо. Ни тени испуга, ни следа изумления не было в его усталых, чуть прищуренных глазах цвета дамасского булата. Я встречаюсь с этим устало-режущим взглядом по несколько раз на дню, глядя в зеркало.
Человек в инвалидной коляске у стола был я…
Ещё один я…
Преодолев некоторое замешательство и изумление, я спросил глуховато:
— Ты, что ли, — я?
Он молча кивнул.
— Но… почему? — я быстро шагнул и прикоснулся к коляске. — Почему — так? Ведь ты — совсем другой… А где Барс? — вдруг подумал, что и здесь может оказаться свой обормот Барс, любящий рвать чужие штаны…

_________________
Изображение



За это сообщение автора Диогения поблагодарили - 3: azdaz, Серго, putnik
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Стихи и проза Татьяны Левченко
СообщениеСообщение добавлено...: 11 июл 2019, 10:28 
Не в сети
Старожил
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 13 дек 2014, 01:44
Сообщений: 1115
Откуда: Керчь
Благодарил (а): 2088 раз.
Поблагодарили: 581 раз.
Пункты репутации: 13
ВОЗЬМИТЕ МОЦАРТА С САЛЬЕРИ...
роман
фантастика

Часть вторая

ВЛАД


Глава первая
Все параллели где-то пересекаются


У моей старенькой портативной машинки нет бумагодержателя. Листы закручиваются назад вниз, часто, к концу страницы, цепляют электрошнур, выбивая его из гнезда. Лёгкое гудение обрывается. Обрывается незаконченная строка, иногда на полуслове. Приходится отключать «Малышку» от сети, вставлять шнур в гнездо и опять включать в сеть. Порой, это раздражает до невозможности. Порой, радует, что своей внезапной остановкой машинка оборвала чересчур уж сумбурное развитие сюжета. И, возясь с переключениями, я успеваю обдумать: что именно надо изменить, подправить… Наверное, за это я её и люблю, мою «Малышку», моего маленького электрического соавтора.
Сейчас страница ещё не закончилась. И тихое, уютное гудение машинки я оборвал сам, сдвинув переключатель. Произошло небывалое: я не знаю, что будет дальше! Не знаю, как поведёт себя мой герой в сложившейся ситуации. Никогда со мной, опытным писателем, имеющим в активе полторы сотни изданных книг, подобного не случалось. Даже в самом начале пути. Потому, что, несмотря на необузданность фантазии, позволяющей мне, наряду с изрядным мастерством художника, увлекать читателя каждым своим произведением, я отличаюсь необычайным педантизмом. И никогда не приступаю к работе, не продумав всё произведение от начала до конца, не обкатав до абсолютной правдоподобности самую мельчайшую, самую фантастичную деталь. И только тогда, как с готового текста, перепечатываю его, уже практически без исправлений.
В голове у меня постоянно идёт работа по пяти-шести сюжетам одновременно. Я давно научился не смешивать их, не путать, какая реплика к какому произведению относится. Будто работают пять-шесть параллельных линий сознания, живущие каждая своей жизнью, своими героями. Меньше — нерационально. Больше — тогда действительно начнётся путаница. Ведь необходимы ещё и свободные каналы: на текущую работу, на быт и непредвиденные ситуации…
Именно благодаря этому фантастически-шизофреническому педантизму, я и сумел за сравнительно короткий срок стать одним из самых печатающихся (и при этом — читающимся) писателем.
Но это моё произведение, незаконченная страница которого укоризненно сейчас белеет в умолкнувшей «Малышке»… Оно уже восемь лет занимает один из резервных каналов сознания… Я его не задумывал. Оно не числится в планах моей работы, не отмечено ни в одном из контрактов…

Это пришло однажды, внезапно, без предупреждения, заняв сразу всё сознание, перебив работу… Тогда я впервые задержался с отправкой в издательство очередной рукописи. И только через пару месяцев сумел справиться с непрошенным гостем, отведя ему один из резервных каналов. Но ещё часто оно вырывалось из рамок, внося сумятицу в чётко размеренную работу, сбивая, отвлекая… И тогда я начал его печатать. Постепенно, так и не сумев развить сюжет до конца.
Иногда оно пишется легко, по нескольку десятков страниц в день. Потом может замереть на дни, месяцы, даже на год… Это произведение ни в малейшей степени не похоже ни на одно из моих, уже написанных или находящихся в работе. И часто ставит меня в тупик своей неопределённостью, непредсказуемостью поворота развития сюжета. Вот и сейчас: замерло на оборванной фразе, не давая ни малейшей подсказки, что же дальше! Какой следующий шаг сделает мой герой? И я не имею ни малейшего понятия, когда же закончу его, отбив на «Малышке» последнюю точку, или хотя бы многоточие.
Зато начало врезалось в мою память чётким отпечатком тройной тени на белом снегу новогоднего утра.

Это был мой первый Новый год, встреченный в полном одиночестве. За год до этого в доме были закончены все работы по подключению его к международной сети «Интервето». В своё время я упорно отказывался от услуг этой таинственной организации, якобы берущей на полное обеспечение одарённых инвалидов. На меня они обратили внимание после выхода в свет моей третьей книги.
Пишу я лёгким, незатейливым жанром так называемой бытовой фантастики. Вроде, всё вполне обыденно, реально, но обязательно какая-то закавыка, необъяснимая наукой, с моими героями случается.
Писать я начал только ради мамы. Она столько намучилась со мною, так переживала, что останусь когда-то один, без присмотра, без средств к существованию, кроме мизерной пенсии инвалида детства. И когда я, тщательно обдумав, проследив мысленно весь путь героя, написал свою первую книжку, мама сама ездила с рукописью к разным издателям, всеми правдами и неправдами добиваясь, чтобы её напечатали.
В конце концов, маме удалось убедить одного из начинающих частных издателей, тот рискнул вложить деньги в такого же начинающего писателя и, как ни странно, не прогадал. Простота и незатейливость сюжета почему-то увлекла читателей, видимо, уже уставших от серьёзной классики и от бесконечных кровопролитий детективов. Книжка разошлась, и издатель сам предложил мне написать следующую. После выхода третьей, я уже пользовался заметной популярностью, уже закипела в голове моей работа с распределением каналов, а почта сбивалась с ног, доставляя к нашему дому на отшибе мешки корреспонденции.
Тогда и появился впервые у нас представитель некой благотворительной организации. Условия были им предложены умопомрачительные: подведение к дому всех компьютерных, электронных, видео-, теле- коммуникаций, снабжение меня всеми возможными приспособлениями связи, обслуживания, охраны и так далее, и тому подобное…
При этом, от меня требовалось лишь одно: писать, заключать и соблюдать сроки контрактов. И, что интересно, все гонорары, без любых мыслимых отчислений, остаются в моём личном распоряжении, я имею полное право передвижения по всей планете любым видом транспорта, имею право на личную жизнь.
Мама была в восторге от этих предложений, но мне они показались слишком странными. Зачем им входить в такие расходы, гораздо проще переселить меня куда-нибудь в столицу, в уже подготовленный, состоящий у них на обслуживании, дом или квартиру. Тогда я отказался категорически. Но незадолго до своей смерти мама, всё же, не предупредив меня, дала им согласие. Она сообщила мне об этом за несколько минут перед тем, как её увезли навсегда.
Повернуть всё вспять я не мог: работы по подключению дома, оказывается, были уже в разгаре. Но потребовалось девять лет, пока последняя бригада наладчиков поставила в этом умопомрачительном по затратам деле последнюю точку. Мы встретили Новый год, и ребята покинули меня, наверное, окончательно.
С того дня ни одна человеческая нога не ступала на мой двор. Словно это казалось теперь лишним всем тем, кто хотел бы пообщаться со мной: электронная почта, видеофон, факс… позже — скайп, другие мессенджеры, устанавливаемые уже без присутствия настройщиков, автоматически… Только это и осталось мне для всестороннего общения со всем миром.
Для работы к моим услугам — шикарный компьютер-редактор с непрерывно обновляемыми программами, битком набитый всевозможными словарями, справочниками по любым, самым неожиданным вопросам. Если что-то я не мог обнаружить — даже заказывать не приходилось: сам факт моего поиска служил сигналом к установке и добавлению очередных программ-помощников.
Но я, из чувства протеста, да и не только, упрямо продолжал пользоваться своей старенькой «Малышкой», ремонтируя её, в случае нужды, самостоятельно. В чужие руки отдавать машинку боялся. Боялся на полном серьёзе, что отнимут её у меня, забросив в утиль, подсунув, в виде компенсации, в удовлетворение чудачеств писателя, какую-нибудь супермодель с самозаменяющимися литерами или, вообще, читающей мысли, для вящей быстроты работы.

Прошёл год. И впервые в жизни я встретил Новый год в полном одиночестве. Я ещё украсил рабочую комнату оставшимися ёлочными игрушками и фонариками, развесил над столом гирлянду с бегающими огоньками. Но ёлку мне принести никто не догадался, а заказывать у ненавистно-елейного компьютерного «Интервето» я не пожелал.
За неделю до Нового года я отправил издателю законченную рукопись, заключил с ним договор на новую, и теперь с полным правом устроил себе отпуск. Хотел в честь этого события прокатиться в город, хоть людей повидать, но тут начался недельный снегопад, и я оказался заперт в пределах дома: даже спуститься во двор не мог — ещё осенью проломилась одна доска пандуса, уложенного поверх ступеней веранды для коляски, а отремонтировать было некому. Все былые соседи, раньше хоть изредка посещавшие меня, как вымерли.
У меня сложилось впечатление, что мой дом вообще перенесли куда-то на край света (ну, или край света переместили к дому — этого, за работой, я точно не заметил бы), где нет ни души, только линии всевозможных коммуникаций ведут к нему (даром ли целых девять лет ушло на их проводку…), а добраться сюда можно, наверное, только вертолётом.
Утром Нового года я распахнул двери комнаты-кабинета и выкатился на застеклённую веранду. Когда я выбирался сюда в последний раз, не закрыл дверь, ведущую на лестницу, и сейчас пол веранды был засыпан заскрипевшим под колёсами снегом. На ступенях снег лежал нетронутыми пушистыми лентами. Такой же пушистый был и пандус, только в месте пролома виднелась овальная щель в сплошном белоснежном покрове. Конечно, я мог бы рискнуть на авось: не обязательно колесо попадёт в пролом, а если и попадёт — перевернусь вместе с коляской, выкачаюсь в снегу, возможно, даже и хохоча от ощущения непонятного счастья. Потом ползком, волоча за собою, может быть, сломавшуюся коляску, заберусь по ступеням, сметая с них девственную белизну пушистости…
Но нет, не успел бы я ни покачаться, ни даже приподняться после аварии — сработает система охраны жизни, вылетит из сарая механическая образина на гусеничном ходу, замигает багровыми лампами, подхватит меня на специальную платформу и аккуратно, с «деликатностью» робота водворит на веранду, куда тут же выкатится домашний страж благополучия, примет меня, как эстафету, и со всеми предосторожностями доставит на диван, пока не разберутся там, во дворе, с коляской, не поднимут её следом, а если действительно сломается — начнётся трезвон по всем каналам «Интервето», и к вечеру другое электронное чудо на траках доставит к моему крыльцу новенькую, сверкающую, возможно, даже автоматизированную… Но так и не обнаружат эти стражи-няньки, в чём причина и что следствие. И пролом в пандусе так и останется зиять своеобразным памятником тупой прямолинейности электронных мозгов.
Нет, всего этого я не хочу! Один раз испытал, когда проломилась доска… Больше не хочу! Но мыслям не запретишь остановиться. И, глядя на заснеженный пандус, я подумал, что в детстве не преминул бы съехать по нему на ногах, завалиться в сугроб у крыльца и барахтаться там вместе с выскочившим из-под ступеней огромным лохматым Барсом, пока не вышла бы на веранду мама, зябко кутаясь в толстый, сине-коричневый плед, да не прикрикнула, совсем не строго:
— Ну, выкачался! Барс-то отряхнётся, а ты попробуй… Марш переодеваться!

Но в детстве этого ската не было. Он появился много позже. Даже гораздо позже лета, когда я, на спор, сиганул с печально известной Корявой ивы в омут.
Я вспомнил, как долго, томительно долго не решался прыгнуть. С берега доносились подначки товарищей, предостережения, отговоры. И, напротив, — «трусишь!» Это Костя-заводила, стоя рядом на скользкой изогнутой ветке, чуть раскачивал её, отчего нам обоим приходилось удерживаться за свисающие «косы» ивы.
Уговор был, что Костя прыгнет следом за мной. Омут внизу пугал своей непроглядной темнотой, и я уже начинал жалеть, что согласился на эту авантюру. Даже захотелось посильнее качнуть ветку, чтобы Костя первый, сорвавшись, полетел в эту мутную тьму.
Но я так отчётливо представил то чувство беспомощного страха, что испытает он при падении… Он мог не выплыть… Можно было, конечно, отказаться и потом долго сносить чуть презрительные насмешки друзей.
Говорили, что в омуте, конечно же, живёт Водяной. И если прыгнешь без сомнений — он подарит амулет удачи. А испугаешься — может и убить, может и утащить навсегда в своё тёмное подводное царство.
Я сомневался, но прыгнул…
Конечно, это наверняка была коряга… Но мне так живо увиделась тогда, под тёмной водой, злая ухмылка и пренебрежительный шлепок корявой ладони по спине…
Несколько лет меня пытались вылечить. Мама не отходила от меня в больнице, возила в санатории, в столичный центр травматологии… Всё, что оказалось возможным — это поставить металлическое крепление на позвоночник, чтобы я мог хотя бы сидеть. И тогда появились коляска и этот пандус…

…Я сидел, застегнув под горло меховую куртку, кутая иссохшие, забывшие ходьбу ноги маминым пледом и смотрел на недосягаемый для меня заснеженный двор. Опять ночью забегали зайцы, объедать последнюю кору с деревьев, погибающего за домом сада: их следы виднелись по всему двору. Всё-таки хорошо, что снегопад наконец кончился, и новогоднее утро было ясным, солнечным, праздничным. Солнце стояло ещё низко, где-то за домом; перед верандой лежала густая синяя тень от дома и от росшего справа у крыльца тонкого высокого осокоря. Осокорь почему-то давал три тени. Словно стояли здесь ещё два деревца: одно почти сливаясь с первым, а другое примерно в полутора метрах и отступив от крыльца…
Я протёр глаза, помотал головой, присмотрелся внимательней. Ничего не изменилось: тройная тень, как будто так и положено было, вела себя, как одна: дружно покачивались ветви, склонялся под ветром весь ствол деревца. Все три тени вели себя в полном соответствии с законами физики, лишь сами, своим существованием, не соответствовали им. Я пожал плечами: может, какая-то рефракция. Хотя, странно: таких рефракций не бывает — чтобы расстояния разные…
Может, эти загадочные три тени одного дерева и включили тайный механизм моего мышления, которое заработало, набирая обороты со всей необузданностью присущей мне фантазии, напрочь пока изгоняя логику.
Я вдруг задумался: а как бы развивались события, поступи я там, на Корявой иве над омутом, иначе? Было три варианта: отбросить сомнения (получил бы я тогда талисман?); отказаться прыгать (как обернулась бы для меня в будущем эта трусость, как сказалось бы, пусть лёгкое, но презрение ребят?). Столкнуть Костю… нет этот вариант я отмёл сразу и напрочь: какие бы мысли ни роились тогда в моей голове — не сумел бы я переступить через отчётливое ощущение чужого страха.
Получились три вполне реально возможные параллели, исходящие из одной точки: от Корявой ивы над омутом Водяного.

Вот так оно и началось, это странное моё произведение. Ворвалось внезапно, заполонив всё сознание полностью, перебив работу над текущими сюжетами… Странная лихорадка охватила меня, я не спал ночами, днём бесцельно колесил по дому, забывая о времени, о включённом синтезаторе на кухне…
В доме постоянно раздавались тревожные звонки следящей аппаратуры, несколько раз вызывал меня к видеофону наблюдающий врач, вежливо просил положить ладонь в специальную выемку-анализатор, давал какие-то советы и рекомендации… Я только отмахивался: я уже погрузился в жизнь здорового, свободного от паутины ненавистной Сети, своего второго «Я». Того, что прыгнул в омут без колебаний, без сомнений. И амулет…
Ведь был амулет! Это совсем не сказки! Вот он, висит на стене, среди фотографий, портрет, писаный маслом. На портрете молодой, наверное, двадцатилетний, сын богатого скотопромышленника, Фрол Калистратыч Вишневский, сидит на галерее этого самого дома на плетёном из лозы стуле рядом со столиком, ножка которого свита из толстых лозин, расходящихся внизу на четыре упора, а вверху — кронштейнами, поддерживающими круглую столешницу.
Молодой Фрол с немодной в ту пору причёской — одной волной вбок и назад, смотрит чуть усталым прищуром глаз цвета дамасского булата. Художнику удалось непостижимым образом передать изменчивость цвета: поверх глубокой синей черноты поблёскивает светлая сталь живого пытливого взгляда. Но, главное — из-под откинутого ворота синей атласной косоворотки виднеется на крепкой молодецкой груди толстая золотая цепь, а на ней — крупный, отбрасывающий мягкие зелёные блики на незагорелую кожу, вырезанный из цельного кристалла, изумрудный крест.
По преданию, крест этот, фамильную реликвию, Фрол Калистратыч, катаясь в лодке с некой барышней, ставшей впоследствии моей прабабкой, неясно уж, каким образом, обронил в омут под Корявой ивой, бывшей в ту пору ещё юным, но уже изогнутым судьбой, деревцем. То ли ветка свисающая подцепила реликвию, скинув её с молодца, то ли сам молодец снял драгоценность, желая продемонстрировать невесте, да ненароком упустил…
Много людей потом ныряло там в надежде найти драгоценность: старый Калистрат обещал хорошо заплатить, а если крепостной достанет — выкупить с вольной всю семью.
Много отчаянных сгинуло в чёртовом омуте бесследно, либо вынесло их с раскроённым черепом, со вспоротым животом. В конце концов, люди стали опасаться этого проклятого места, наделили омут всеми колдовскими свойствами, а заодно и иву Корявую отметили знаком чёртового дерева.
Калистрат умер, а Фрол, под конец жизни, пустил в свет поверье, мол, кто достанет крест заветный — будет тот ему вечным талисманом удачи. Так что, я, который прыгнул в омут без сомнения, мог и найти повисшую на какой-то коряге, игравшей роль Водяного, цепь с крестом, обретя талисман удачи и возвратив фамильную ценность под крышу этого дома.
Всё было логично, даже без грифа «фантастика». Поэтому, в моём произведении так и случилось. А дальше…
Дальше, естественно, развивались два параллельных сюжета. С самого начала я, посомневавшись, не стал разрабатывать третью линию — струсившего. Он продолжал существовать, но где-то на задворках произведения. Струсивший однажды, способный впоследствии на всевозможные мелкие пакости, вечный неудачник… Нет, развивать эту линию мне не хотелось. Так что, остались двое.
Один, переплавивший сомнения в способность логически проследить любое, самое невероятное событие и дать ему чёткое, достоверное определение. Он с самого начала запрограммирован на преодоление не только всех, встречающихся на пути, трудностей, неудач, препятствий, но и — самого себя, своих сомнений и колебаний. И эта особенность, предварительно отслеживать события разумом, хранит его от ошибок, неверных шагов не хуже талисмана.
Другой — шагающий по жизни уверенно, не сомневающийся, во всём удачливый. Однако, эта уверенность лишила его способности верно осмысливать события, способности досконально просчитывать каждый свой шаг. Куда он придёт со своей слепой верой в колдовской талисман?

Первую линию я вёл, практически, стилем мемуаров, просто перекладывая литературным языком свою жизнь. Линию же «счастливчика» приходилось просчитывать логически. Каждый шаг, каждое событие в жизни. С одной стороны, это казалось не сложным: ведь он был тот же я… Но… никогда уже, после памятного прыжка, я не вставал на ноги. А он… он вынырнул из омута ошалевший, изумлённый находкой…
В какой-то мере я оправдывался фантастичностью произведения, хоть и старался довести действия до полной реальности. Однако, многое мне самому было странно, непонятно. И слишком уж затасканный приём: пресловутая машина времени… Он, изобретательный и удачливый, хранимый родовым талисманом, не только изобрёл её, но и построил. И даже уже начал эксплуатировать…
Вот тут у меня дело и застопорилось. Никак не могу продвинуться дальше… Опять произведение вышло из-под контроля, начало захватывать все параллельные каналы сознания. И я, уже наученный предыдущим опытом, срочно сообщил издателю о предстоящей задержке новой рукописи.
Надо что-то решать, что-то делать… Слишком далеко за эти годы разошлись наши пути, наши судьбы. Две параллели, вышедшие из одной точки в далёком прошлом…
И тут меня осенило! Ведь параллели сходятся не только в прошлом, но и в будущем… Значит, должно где-то произойти новое пересечение наших путей. Должно…
Это озарение так подействовало на меня, что, отбросив привычную логику, я заправил в «Малышку» чистый лист и продолжил, совсем забыв, что у него машина — времени, а здесь…

Склонившись над столом, я приподнял завернувшийся назад лист и перечитал отпечатанное:
«…Человек в инвалидной коляске легко оттолкнулся от стола и повернул ко мне совершенно спокойное лицо. Ни тени испуга, ни следа изумления не было в его усталых, чуть прищуренных глазах цвета дамасского булата. Странный цвет был мне очень хорошо знаком. Я встречаюсь с этим устало-режущим взглядом по несколько раз в день, глядя в зеркало.
Человек в инвалидной коляске был — я…»

Где-то в глубине дома возник тихий, похожий на «Малышкин», гул. Тонко заскрипели годами не смазываемые петли тяжёлой двери, ведущей в подвал… За моей спиной раздались негромкие, осторожные шаги… замерли…
Легко оттолкнувшись от стола, я повернул к вошедшему спокойное лицо. Ни страха, ни изумления я не испытывал. Всё было просто и логично.

_________________
Изображение



За это сообщение автора Диогения поблагодарили - 3: azdaz, Серго, putnik
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Стихи и проза Татьяны Левченко
СообщениеСообщение добавлено...: 12 июл 2019, 09:32 
Не в сети
Старожил
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 13 дек 2014, 01:44
Сообщений: 1115
Откуда: Керчь
Благодарил (а): 2088 раз.
Поблагодарили: 581 раз.
Пункты репутации: 13
ВОЗЬМИТЕ МОЦАРТА С САЛЬЕРИ...
роман
фантастика

Часть вторая

ВЛАД


Глава вторая
«Я пришёл тебя убить!» или
Явление блудного кота


Он, в отличие от меня, был не то что изумлён — ошарашен. И глаза его, цвета дамасского булата, распахнулись в немом вопросе.
Высокий и стройный, по-спортивному худощавый, виски чуть тронуты сединой, в отличие от моей серебристо-каштановой шевелюры… Обтягивающие джинсы, кожаная куртка на меху — «молния» расстёгнута, полы на отлёт, руки в карманах. Расстёгнутый на две пуговицы ворот чёрной рубашки, под ней — чёрный же свитер, и на нём неярко поблёскивает толстая золотая цепь, оттянутая вниз, под рубашку, чем-то тяжёлым.
Да, это был я… Я — тот, второй, прыгнувший без сомнений. Но он ещё в это не поверил. Он спросил глуховатым — моим — голосом:
— Ты, что ли — я?
Я молча кивнул.
— Но… почему?! — он быстро шагнул, прикоснулся к коляске. — Почему — так? Ведь, ты совсем другой… А где Барс? — он насторожённо обернулся к двери, ведущей на веранду.
— Барс давно умер, — удивился я, — ещё до… мамы.
— Да, я знаю… — возразил он. — Другой Барс, молодой. Твоя собака.
— У меня нет собаки, — покачал я головой. — Я не могу уделять ей внимание.
— Странно… — он переступил ногами в шнурованных сапогах. — Я ведь уже встречался с тобой… с другим тобой… — непонятная усмешка скользнула по его твёрдым, чёткого рисунка, губам: — Пр-р-рямой потомок славного рода купеческого Вишневских… Ну, мужик, я тебе скажу… А сентиментален! Собаку точь-в-точь такую подыскал и Барсом назвал… Слушай! — он присел передо мною на корточки, взъерошив пятернёй волосы, — сколько же нас — «я»? И где я — в прошлом, в будущем?
— А куда ты отправлялся? — спросил я, уже начиная смутно догадываться, в чём дело.
— В прошлое, на тридцать лет назад. Тебе сколько сейчас?
— Сорок один, — ответил я машинально и спросил? — Что-то не так? И… почему — на тридцать? Зачем?!
— Ещё как «не так»! — не обратил он внимание на мои «почему» и «зачем» — Ведь и мне сорок один! А с тем путаницы в возрасте не происходило. Когда я был у него двадцать лет назад — он студентом был… Получается, я попал в этот же год… ноябрь? — я кивнул, порываясь снова спросить, но он резко отмахнулся: — Ч-чёр-рт! — быстро вскочил и выбежал в другую комнату, дробно стуча по каменным ступеням, спустился в подвал…
Необъяснимая тоска вдруг сжала моё сердце: сейчас он исчезнет, и — всё…
…На тридцать лет назад… Зачем он отправлялся на тридцать лет назад?! Чтобы что-то изменить? Изменить в той точке, с которой разошлись наши параллели… Зачем?! Он — счастливчик, обладатель амулета удачи… — зачем он хотел что-то изменить?!
Каким-то чудом его оставило в настоящем… каким-то чудом… ах, да… машина времени — она ведь не машина времени… Это для меня, а для него?.. Вот, сейчас переключит реле на тридцать лет, и… И что произойдёт? Что может случиться? Мир исчезнет? Я исчезну? Не знаю… Но он — точно… И, скорей всего, — навсегда…
Нет… совсем не так я себе рисовал нашу встречу, обдумывая продолжение романа. И остаться теперь, после того, как убедился: он существует, он есть! — одному, опять одинокому…
Я засуетился, охваченный внезапной дикой паникой, неуклюже быстро поворачивая колёса, стукнувшись плечом о косяк, выкатился в комнату, где вход в подвал разделял помещение на библиотеку и кухню, замер у верхней ступеньки и отчаянно крикнул в пыльный затхлый сумрак:
— Не уходи! Не остав…
Он появился в проёме двери, почти спокойный, привычно ероша волосы пятернёй. Спросил с лёгкой усмешкой:
— Ты что?! Я не ухожу, — и опять его улыбка стала непонятной, — у меня ещё есть здесь дела. Да и разобраться нам во всём надо…
— Она… там? — моё сердце вдруг заколотилось в сумасшедшем ритме: увидеть! Увидеть своими глазами то, что выдумал, о чём пишу фантастику — не реальность.
— Да, я в подвале её смонтировал, — рассеянно отозвался он. — Укрепил, правда: пол бетоном залил, другие конструкции.
— Можно… посмотреть? — умоляюще попросил я.
Он какое-то время глядел с непониманием. Потом вновь осторожно прикоснулся к коляске, задумчиво покачал головой и немного озадачено произнёс:
— Что меня больше всего удивляет — что ни он, ни ты… — подхватил меня из коляски на руки, легко, как ребёнка, отнёс в подвал.
Подвалом после смерти мамы, естественно, никто не пользовался. Здесь было пыльно, затхло и темно. Сейчас ближе к выходу обширного, под всем домом, помещения светилось, переливающееся мерцающим сине-сиреневым цветом нечто, похожее на яйцо, поставленное торчком.
— Вообще-то, она не такая, — пояснил он, продолжая держать меня на руках. — Больше смахивает на кабину лифта, но при переходе её обволакивает это защитное поле овальной формы. Знаешь, я даже не понимаю, как оно образуется! И, может, оно не защитное вовсе, а просто — следствие нарушения поля времени…
— Или пространства… — тихо проговорил я.
Он бросил на моё лицо внимательный, вспыхнувший внезапной догадкой, взгляд.
— Или пространства… — повторил задумчиво.
— А внутри посмотреть можно? — спросил я с надеждой.
— Не стоит, — покачал он головой и начал подниматься по ступеням. — Ты не обижайся, — успокаивал меня, усаживая обратно в коляску. — Просто, если мы сейчас зайдём внутрь, — перенесёмся ко мне: я поставил её на мгновенное возвращение. А ведь не понял ещё, что произошло, не знаю, смогу ли вернуть тебя назад. Лучше не рисковать.
Я развернул коляску и, проехав в кабинет, распахнул настежь обе ширмовые створки двери, выкатился на веранду. Опять на широких ступенях лежала девственная пушистость снежных лент. Последние три дня снег шёл непрерывно. Первый, но обильный, он завалил весь двор до второй ступеньки веранды. Сумрачно поблёскивал в свете проглядывающей сквозь разрывы уставших облаков, почти полной луны. В тени дома он казался совсем синим. И справа так же синела тень осокоря. Тройная тень.
Мой ходячий двойник вышел следом. Долго молча смотрел на нетронутую девственность снежных лент. Недоумение и боль были в его глазах, когда он повернул ко мне голову.
— Неужели… никто… — голос его прозвучал глуше обычного.
— Восемь лет, — кивнул я, не отрывая глаз от синхронных движений теней.
Он глянул туда же и легонько присвистнул.
— Это ещё что за чертовщина?!
— А у тебя нет? — поднял я на него глаза. — У него, смотри, и ветки нижние опилены, на тени, а я никогда к нему не прикасался.
Он сбежал по ступеням, приблизился к дереву. В этот момент откуда-то из-за дома, из-под кручи донёсся дикий, утробный вой. Я вздрогнул, сильно качнув коляску, и она, стоявшая у самого края ступеней, поехала вниз, подпрыгнув ещё на первой. Я вылетел из неё, с размаху полностью погрузившись в глубокий сугроб, забарахтался, пытаясь приподняться, очистить лицо от приставшего снега, громко хохоча. Коляска, слава богу, скатившись, упала рядом.
Мой двойник бросился ко мне, успев раньше, чем из сарая выкатился механический спасатель, перевернул на спину и, теперь уже полностью выкачанного в снегу, подхватил на руки и быстро понёс в комнату.
— Ну, выкачался! — смеясь, произнёс я мамину фразу, — Барс-то отряхнётся, а ты попробуй! — и по пути кое-как обивал снег с брюк, с рубашки.
— Я тоже помню это, — с улыбкой произнёс он, усаживая меня на старый диван с чёрной кожаной обивкой, стоящий в кабинете. — Мама всегда так говорила. — Сбегал во двор, принёс коляску, обмахнув с неё снег веником на веранде, пересадил меня в неё и хлопнул по спине: — Марш, переодеваться!
Я, начиная дрожать, покатился через библиотеку в спальню. Там, руководствуясь странным ощущением общности с этим человеком, оделся практически так же, как он: чёрный свитер, чёрная рубашка и джинсы. Куртку, правда, надевать не стал, сапоги у меня мягкие, меховые, но ворот рубашки я так же оставил расстёгнутым на две пуговицы.
Непонятный, испугавший меня, вой раздался вдруг в доме, прямо за стеной. И следом за ним — не менее дикий, но ликующий вопль:
— Р-рон-ни!
Ничего не понимая, я выехал в комнату, где на кухонной половине, сидя прямо на полу, мой двойник заграбастал в объятья огромного зверя непонятной окраски.
— Ронни, Ронни, котик мой! — растроганно повторял он, — Ты живой! Ты не утонул! Но, — он схватил кота за передние лапы, как за плечи и, отодвинув от себя, встряхнул: — Ты как сюда-то попал? — Кот в ответ опять издал громкое мяуканье, похожее на вой. — Я тебя спрашиваю, зверь ты этакий! — опять затряс он животное. —Ты как сюда попал?!
— Оставь кота в покое! — попросил я, немного ошеломлённый произошедшим. — Пойди по следам и сам выясни, откуда он пришёл. А я пока накормлю его. Ронни, — позвал я кота, — рыбу будешь? Тот повернул голову на манящее слово и громко муркнул, явственно произнося своё имя.
Моё сердце сжалось: неужели…

** * **


Лет шесть назад, совсем уже одурев от одиночества, я (это был единственный случай) обратился в «Интервето» с просьбой найти мне какое-нибудь животное, не требующее особого ухода. И через пару дней, вернувшись с прогулки, обнаружил на веранде небольшой пластиковый ящик с отверстиями. В ящике находился крошечный, едва открывший глаза, пятнистый, очень пушистый котёнок.
Этот кроха, однако, быстро приспособился лакать молоко из блюдца, вскоре уже пробовал зубы о небольшие косточки, а заодно и о ножки мебели. Засыпая, он издавал довольно громкое мурчание, явственно складывающееся в звук: «рр-онни».
К году, заметно подросший, Ронни уже безошибочно нажимал на клавишу синтезатора, заведующую свежей рыбой. Нужно было ещё опустить небольшой рычажок, чтобы внизу автомата открылось окошко, сделанное специально для кормления кота вызванными мною техниками. Те умудрились справиться с делом опять в моё отсутствие, почему я и заподозрил, что уже никогда не увижу живого человека кроме как на экране видеофона и телевизора.
Дело в том, что даже когда я, выбираясь на прогулку, проезжал по с детства знакомой улице, давно переименованной, как и почти всё в городе, она была почему-то всегда как вымершая. Будто стояли эти одноэтажные и многоквартирные дома чисто для декорации, а люди в них никогда не обитали.
И вот, прожив со мной душа в душу чуть больше года, Ронни, в конце следующего лета исчез. Не скажу, что бесследно: в то утро выпала обильная роса и, разыскивая запропавшего кота, я по явственному следу в росной траве проехал через старый, погибающий сад за домом, открыл калитку, через которую Ронни просто перепрыгнул, и добрался до самого края обрыва, где вилась вниз давно заброшенная и заросшая тропа. Чистый от росы след в траве вёл к реке… Я долго звал любимца, но он так и не откликнулся.
Когда Ронни не появился и через неделю, я уже серьёзно подумывал, что он, заметив в воде рыбу, мог прыгнуть за нею, и его унесло течением в омут, затянуло водоворотом, которые ближе к осени всё чаще рождались в этом проклятом месте.

** * **


— Ронни, — спросил я тихо, — где рыба, Ронни?
Кот осторожно выбрался из крепких объятий хозяина, медленно, оглядываясь на меня, подошёл к белому параллелепипеду синтезатора, неуверенно муркнул, переступив передними лапами, вновь глянул в мою сторону рыже-зелёными глазами — левый сильно косит к кончику бурого с розовым пятном носа…
— Где рыба, Ронни? — так же тихо повторил я.
Кот муркнул более уверенно и, уже больше не раздумывая, ударил лапой по рычагу. Окошко открылось, но в нём, конечно, ничего не было.
— Не торопись, Ронни, котик, дрожащим голосом попросил я. — Не торопись… ну… где рыба?
Кот вновь переступил лапами, мявкнул недовольно, ударил вновь лапой по рычагу… и, вдруг вспомнив, уверенно подошёл к панели, став на задние лапы, вдавил крайнюю синюю клавишу, потом, распушив во всю толщину длинный, вставший трубой хвост, ринулся опять к рычагу, и после очередного удара, довольно урча, выволок из окошка пластиковую тарелку с горкой мелких рыбёшек, начал тщательно, со вкусом их поедать.
— Что это значит?! – послышался возмущённый голос нынешнего хозяина Ронни. — Чей это кот — мой или твой?
— Наш, — улыбнулся я. — Но ты, действительно, сходи по его следам… Володя, — выбрал я нейтральное имя.
Он поднялся с пола, всё ещё ревниво поглядывая на увлечённого трапезой Ронни.
— Меня Миром зовут, — поправил машинально.
— А я — Влад, — представился я, протягивая руку.
Он пожал её, и вдруг, крепко сдавив пальцы, заглянул мне в глаза с каким-то диковатым, перекосившим лицо, выражением:
— Влад?! — возглас его смешивал в себе и изумление, и страх, и… да, мне не показалось: ненависть. — Ты сказал — Влад?!
Я осторожно попытался высвободить руку, но он держал её крепко.
— Тебе знакомо моё имя, Мир? — спросил я, очень удивлённый его реакцией.
— Ещё как знакомо! — яростно прошептал он, отпустив руку, но сгребая в кулак рубашку на моей груди, — Я ж тебя убивать шёл, Моцарт ты этакий… с Временного Проезда…
— За что? — растерянно спросил я, совершенно уж ничего не понимая.
— За всё хорошее! — с ненавистью глядя мне в лицо, он приподнял меня за рубашку в коляске, та от толчка подкатилась к нему, ударила подножками по ногам. Словно очнувшись, он отбросил меня назад, постоял, раскачиваясь, сдавив виски ладонями, затем крепко растёр лицо и, не глядя на меня, быстро вышел.
Заскрипел снег во дворе, шаги послышались в направлении к повороту за дом, и тут же раздалось его яростное и немного испуганное ругательство. Мир бегом вернулся в дом, остановился в дверях библиотеки, опираясь обеими руками о косяки. На лице его было написано выражение мистического ужаса, смешанного с явной ошарашенностью.
— Что там? — поинтересовался я. — Водяной из омута вышел?
— Я… — он дышал тяжело, прерывисто, — сквозь него… — его передёрнуло, — сквозь дерево… прошёл…
— Не понял… — удивился я.
— Дерево это, с тройной тенью… Я по следам Ронни… темно… только под ноги смотрел… И Ронни тоже… Следы ведут, не обходя… сквозь…
Наверное, лицо моё обрело точно такое же выражение. Мы молча смотрели друг на друга, одновременно, совершенно одинаково, потрясли головами, так же синхронно потёрли лбы правой ладонью, откинув назад рассыпавшиеся волосы.
— Подожди, Мир, — наконец произнёс я. — Подожди… Закрой-ка дверь и давай всё спокойно обдумаем, обсудим.
— Ты ещё способен что-то спокойно обдумывать? — нервно усмехнулся он.
— Представь себе, да, — подтвердил я. — Отличаюсь такой особенностью.
— Завидую… — бормотнул он и, вернувшись на веранду, запер дверь с лестницы на засов, затем тщательно подогнал обе створки внутренней двери, опустив шпингалеты в пазы на полу.
Я тем временем прокатился на кухню, набрал заказ на панели синтезатора, по пути подкинув Ронни новую порцию рыбы, которую он добыл из окошка самостоятельно, бацнув мощной лапой по рычагу.
Синтезатор был способен соорудить по два вида различного спиртного: водки, коньяка и вина. Учитывая взвинченное состояние Мира, я заказал ему двойную порцию водки, себе же — бокал слабого игристого.
Вошёл Мир, понаблюдал молча за моими манипуляциями с синтезатором, потом, хмыкнув, начал помогать мне вынимать из окошка и ставить на стол закуски.
— Шикарно живёшь, — съязвил он.
— Пошла б она, эта шикарность! — горько усмехнулся я.
— Посидел бы три дня на талой водичке из холодильника — не «пошла бы», — не менял он тона.
— А что, пришлось? — посочувствовал я.
Он пожал плечами, поднял рюмку, налитую до краёв, залпом выпил, и только после того, как основательно закусил синтезированными маринованными грибами, проговорил:
— Давай, Моцарт, выкладывай свои версии…
— Прямо, так сразу… — задумчиво произнёс я, отпив немного вина и поставив бокал на стол, попросил:
— Дай крест посмотреть.
— Откуда ты знаешь? — он машинально проверил, не открылся ли из-за ворота талисман.
— Поехали… пошли, кое-что покажу, — позвал я его, выкатываясь из кухни.
Он поднялся и послушно пошёл следом. Проехав через кабинет, я открыл дверь в бывшую мамину комнату, оставшись у входа, кивнул на стену, увешанную фотографиями.
Портрет Фрола, писанный маслом, висел в центре, но Мир, в первую очередь, начал разглядывать фотографии, приговаривая:
— Эта у меня есть… эта тоже… эта… о, что-то незнакомое!
Он снял со стены фотографию, с интересом её разглядывая, потом, бросив на меня непонятный взгляд, спросил:
— С кем это ты?
— Так… — голос мой слегка дрогнул. — Была любовь, была надежда…

_________________
Изображение



За это сообщение автора Диогения поблагодарил: putnik
Вернуться наверх
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 13 ]  На страницу Пред.  1, 2

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения

Перейти:  


Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group (блог о phpBB)
Сборка создана CMSart Studio
Тех.поддержка форума