Форум "В Керчи"

Всё о городе-герое Керчи.
Текущее время: 24 май 2018, 05:12
Книга Памяти Керчи Крым - твой! О Крыме и отдыхе в Крыму


Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 32 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Сорок дней, сорок ночей
СообщениеСообщение добавлено...: 12 апр 2014, 13:44 
Не в сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 18937
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 4235 раз.
Поблагодарили: 7266 раз.
Пункты репутации: 75
Глава 8


Все мои, слава богу, целы. Стало развидняться. Проверили имущество. Не хватает одной санитарной сумки и нескольких рулонов с шинами. Ящик медицинский (Давиденков вынес) в полной сохранности.
Из оврага народ постепенно начинает расходиться. Минометчики с Житняком — на правый фланг. Мы за ними — нужно же возле кого-то из своих держаться.
Минометчики располагаются у подножия невысокой сопки, а мы недалеко от них, в хатенке-мазанке под бугром. Здесь думаю развернуть медпункт. Хатенка низенькая — крыша под глиной, заросла бурьяном. Во дворе копна сена, прикрытая рваной рыбацкой сеткой. Сарайчик-курятник. Куча навоза. Бочки, обручи. На огороде бодылья подсолнуха поставлены в пирамидку. Отсюда весь поселок как на ладони. В темноте он казался намного больше. На самом деле — маленький, только растянулся по извилистому берегу, так, дворов семьдесят с виноградниками.

Погода сегодня — ничего похожего на вчерашнюю. Тепло. Солнце. Море присмирело. Чайки кружатся над отмелями. И главное, ни выстрела. Тишина. Как будто войны не было и нет. И немцев нет. Полное молчание и в глубине за сопками, где держит оборону Нижнегорская дивизия. На берег высыпали моряки: чувствуют себя как дома. Ходят без опаски по дворам, хозяйничают: один ведро тащит, другой бочку выкатывает, третий бревно волочит. Возятся с немецкой легковой машиной — пытаются завести. А вот чудик в тельняшке катается на велосипеде — нашел время!
О десанте напоминают только разрушенные белые домишки и догорающие дымящиеся катера с торчащими из воды носами или кормой.

Сидим во дворе на бревнах. Растопили летнюю печурку — на ней чайник, стерилизаторы. А мы сушимся. Сидим в одних кальсонах. Аню отправили в хату. На проволоке висят мокрые гимнастерки, брюки, портянки — от них пар идет.

— Красавцы южные, никому не нужные! — восклицает аптекарь.— Как на подбор!

Дронов выставил босые худые ноги с длинными коричневыми ногтями. Отгоняя синюю муху, чешет, скребет икры.

— Зудит от морской воды...

— От грязи,— серьезно говорит Плотников.

— Грязь не сало — потер и отстало.

Савелий щурится, глядя на солнце.

— Чем не Сочи, Ялта? Загораем.

— Подожди, еще дадут прикурить,— бросает Рыжий.— Щели нужно вырыть.

Чего так торопиться? Успеем.
Вспоминаем о прошедшей ночи с улыбкой. Копечно, страшно было, но, в общем, терпимо. Даже забавное кое-что можно найти.
Аня показывается в дверях.

— Аня, Аня, как ты в мотобот прыгала, расскажи,— хохочет Савелий.

— А ну вас,— отмахивается Аня.— Штаны хоть наденьте.

— Юбка у нее узкая,— говорит Савелий.— Нужно перелазить через борт, а ногу задрать не может. Я с мотобота кричу: «Юбку поднимай, юбку поднимай...» Она вначале не сообразила. Потом волей-неволей пришлось нарушить приличия...

Дронов разыскал сковородку. Вскрываем консервы. Поджариваем розовые ломтики американской колбасы. Скворчит поддразнивающе. Есть малосольные зеленые помидоры — в сарайчике обнаружили целый бочонок. Бдим, чай хлещем. Правда, чай солоноватый — такая вода в колодце. Но зато горячий — это главное.
Аня, Дронов и Плотников убирают в хате. Выносят вещи. Две комнатушки освобождаем полностью, третью не трогаем. Комод, над ним на стене пожелтевшая фотография в рамке из ракушек покосилась — три солдата с саблями и в фуражках без козырьков застыли.

— Это артиллерия,— говорит Дронов.— Бескозырки... Я при царе служил... Знаю.

На земляном полу валяются подушка, часы-ходики (циферблат разрисован маками), коробки зеленые из-под сигарет, обертки от немецких лезвий. В углу — швейная машина и лоскутки желто-зеленые.

— Барахло почти все осталось. Видать, жителей спешно эвакуировали,— замечает Плотников.

Шприцы, иглы прокипятили. На ящике раскладываю стерилизатор, пакеты с бинтами, йод, зеленку, ампулы с противостолбнячной сывороткой. Прикрываю марлей. На подоконнике стопкой медкарточки передового района. Готовимся принимать раненых.
Наши соседи — минометчики уже закончили рыть ячейки для минометов, установили их. Теперь вовсю копают норы-пещеры для укрытия.
Говорю Давиденкову и Плотникову, чтобы начинали копать щели за хатой. На всякий случай. Сам иду к минометчикам — нужно разузнать обстановку. Но они ничего толком сказать не могут, кто из наших высадился — не знают.

— Подожди, старшой идет, на КП к комдиву ходил,— с кавказским акцентом говорит смуглый сержант, которого все называют «Артушка-брат».

КП комдива видно хорошо — справа, метрах в двухстах, на высотке торчит капонир, как головка болта. Пониже — старое кладбище, заставленное темно-серыми каменными крестами.
По тропинке спускается лейтенант Житняк. Меховушка-безрукавка расстегнута. В углу рта окурок — кажется, борода дымится.

— Чего, доктор, соскучился? Резать некого? — говорят он хмуро.

Спрашиваю, что и как с нашим полком. Он супится:

— Мы тут как родычи гарбузячие, пока Бати нет. Значат, Нефедов не высадился.

— И кто же все-таки высадился?

— Чайка — на левом фланге, на правом — батальон морской пехоты. Хотел я к Чайке перебраться, а комдив Нижнегорской: «Сиди здесь». Нижнегорская дивизия центр держит... Плохо вот, что растянулись. И подмоги нет. Комдив приказал огонь открыть — сейчас дадим.

— На сколько наши вглубь продвинулись — километров шесть-семь есть?

— Какое там... Плацдарм с гулькин нос — три километра на полтора. Пулей простреливается.

Про себя подсчитываю: значит, у Чайки батальон — раз, батальон морской пехоты — два, Нижнегорская дивизия — три... Всего, выходит, высадилось тысячи четыре или чуть больше.

Поднимаюсь на сопку. Сильный ветер. Продувает полусухую полынь. Из-под ног в камни юркает зеленая, в пятнышках, ящерка. Панорама открывается на сто восемьдесят градусов. Поселок Эльтиген расположен между двух озер: Чурбашским — на севере и Тобечикским — на юге. Наш левый фланг на юге, там, где-то у волнистых высоток, укрылся батальон Чайки. Далеко на северо-востоке мутносиней полоской угадывается крепость Еникале. Ближе к поселку, километрах в шести от него, видны огрызки труб аглофабрики Камыш-Буруна. Еще ближе, на северной оконечности поселка, выступ — скалистый мыс с белеющей разбитой башней маяка, несколько разрушенных домиков. За маяком темная линия противотанкового рва — наш правый фланг, который занимает батальон морской пехоты. На пространстве меж аглофабрикой и мысом разлилось перерезанное песчаными валами болото, камышовые закраины и на воде островками — темно-красная поросль солянки. У болота насыпь и шоссе. Если хорошо всмотреться (мешают камыши), подметишь, как в сторону нашего поселка по шоссе черно-серыми жуками движутся машины — это немцы.
Да, кажется, затишье заканчивается.

Возвращаюсь к своим. Только успеваю послать Мостового в разведку за хорошей водой, в воздухе появляется немецкая рама «фокке-вульф». Кружит над поселком, урчит, поблескивая на солнце стеклами кабины.

— Чего это она?

— Разведчик, зараза... Высматривает...

Внизу за оврагом, возле длинного каменного здания с железной крышей, мелькают белые халаты. Туда перебралась одна из групп медсанбата Нижнегорской дивизии. Рыжий уже там побывал.

— Зря они там операционную устроили,— говорит он.— При первом серьезном налете все вверх тормашками полетит.

Я хочу сам пойти в медсанбат — договориться, что раненых после оказания первой помощи будем отправлять к ним.
Заглядываю к Давиденкову и Плотникову, напоминаю, чтобы торопились со щелью.
Рама исчезла, но вскоре опять возвращается. Назойлива, действительно высмотреть все хочет. Летит совсем низко, похожа на коробчатого змея.

— Вот бы лупануть,— скребя затылок, говорит Давиденков.

— Лупанешь! У ее пол и кабина бронированы,— хмыкает Плотников.

Из хаты доносится стук. Это Дронов удлиняет стол для перевязок. Аня тоже там — наводит чистоту. Захожу.

— Ну, как оно, движется?

— Ножку еще присобачу — и все.

Дронов с размаху бьет молотком, и, словно от его удара, на дворе загрохотало, завыло. Потемнело за окошком — куда и солнце девалось...

Артиллерийский налет и минометный. Песок, глина, камни взлетают в воздух. Мы застигнуты врасплох и не соображаем сразу, что же делать. Из хатенки бежать — куда? Щели не готовы. Оцепенели. Страшный грохот, треск над головой, будто кто-то ударил по крыше громадной кувалдой. Трещат балки. Рушится потолок. Ничего не видно от дыма, гари. Пыль смешивается с едким запахом взрывчатки. Лежу на полу, сбитый воздушной волной... Кажется, что убит... Но почему я все-таки слышу взрывы и ощущаю, как содрогается, покачивается хатенка? Дышать нечем — приподнимаюсь и качусь к просвету двери. Выскакиваю во двор как очумелый. Тут же трезвею — ведь там, в соседней комнатушке, еще двое наших. И стон теперь слышу. Назад!

Дым чуть рассеялся, вижу, Дронов приподнимается с пола — глаза странные, будто спросонья. Щека рассечена — кровавая полоска.

— Куда еще ранен? — кричу я.

Показывает на уши. Оглох.
А где Аня?

— Аня, Аня, ты жива?

Она лежит в углу, присыпанная глиной, заваленная досками. Ноги разбросаны. Вокруг лужа крови, смешанная с грязью. Наклоняюсь. Кровь хлещет из бедра. Жгут! Нужно быстро наложить жгут! Ящик перевернут... На подоконнике сумка... Достаю жгут и перевязочный пакет.

— Дронов,— кричу во все горло.— Шину деревянную найди! Дитерикса! Шину! — показываю ему руками.

Бедро у нее переломлено пополам, как полено.
Кое-как накладываем шину.
Лицо толстушки Ани, недавно красное, как помидор, теперь словно мелом побелено. Тихо стонет и дрожит. Ввожу морфий. Прикрываю шинелью.

— Посмотри, как там Давиденков и Плотников! — кричу Дронову.

Но они сами вбегают. Грязные, испуганные.

— Две-е ми-ны... всадил в крышу,— заикается Плотников.— С А-аней что?

— Нога...

Обстрел продолжается. Хатенка опять вздрагивает, как будто это вагон толкают. В потолке дыра — виден клочок дымно-темного неба. Говорю ребятам, что бегу в медсанбат — Аню нужно оперировать.
Выхожу во двор, выбираю поспокойней минуту, когда немец переносит огонь к берегу, и мчусь через овраг по разбитой дороге вниз... И ругаю себя... Раньше, раньше надо было сходить в медсанбат... И щели раньше выкопать... А то расселись... Идиоты...

Возле медсанбатовских домиков огонь все-таки меня настигает. Залетаю в первую хату под обрывом.
Из коридора вход неожиданно ведет в погреб-пещеру. Она вместительная — метров десять длины, метра три ширины. Сухая, наверное, хозяева держали здесь овец. Сейчас лежат раненые. Уже обработанные, со свежими повязками. Врач моего возраста, кругленький — рука подвешана на косынке. С ним сестра.

— Клава, подбинтуй лейтенанта,— распоряжается он.

— Подбинтуй... Подбинтуй. Пальцем? Бинты где?

Объясняю наше положение, насчет Ани говорю. Он показывает глазами — выйди в коридор.

— Сами в пиковом положении,— не особенно дружелюбно говорит он.— Автоклава нет. Биксы со стерильным бельем на дне... Замполит и пять санитаров утонули... Хорошо хоть хирург ведущий уцелел.

— Что же тогда нам делать?

— Неотложных посылай — чего же делать...

Немного погодя Давиденков и Плотников переносят Аню в медсанбат.
Минометчики Житняка молодцы. Норы им помогли вовремя укрыться. Теперь они вылезли и жарят из четырех минометов. Видно, как сам Борода крутится у миномета.
«Гух... гух... гух...» — с грохотом и дымом вылетают мины. Пусть немцы знают, что у нас тоже кое-что есть! И еще слышно, как за горой резко цокают наши бронебойки, глухо ухают гранаты, строчат пулеметы.
Приводим в порядок свой медпункт. Переходить на другое место сейчас небезопасно, да и куда перейдешь. Сидеть здесь тоже как-то тревожно. Вытаскиваем из хаты камни, доски. Раскладываю оставшиеся медикаменты. Много побилось пузырьков с йодом, риванолом, ампул с противостолбнячной сывороткой.
Теперь дураков нет, делю аптеку на две части: одну оставляю здесь, другую прячу в сарае, про запас.
Немцы снова усиливают огонь. Мины, снаряды опять накрывают центр поселка. Вокруг нашего домика вихри разрывов, клубится дым. Мы съеживаемся, притихаем.

— Живые есть?

В хатенку вваливается главстаршина в бушлате. Запыхалась. На боку санитарная сумка. Закопченное озороватое лицо. Из-под берета выбилась спутанная челка.

— Вы что, медсанбатовские? Нет... А бинтов разжиться можно?

Киваю головой:

— Поделимся.

— Что же вы остановились здесь? В два счета накроют...

— Уже накрыли.

Очень знакомое лицо.

— Слушайте, мы с вами, случайно, не встречались в Геленджике? В полевом госпитале. Галинка?

— Мальчики!..— восклицает она.— Точно... А где же остальные? Ромка, Николай...

Она торопится. Даю индивидуальные пакеты.

— Как там на вашем фланге? — спрашиваю.

— Танки, гад, пустил... Но морячки ров держат — не отдадут.— И добавляет: — А я танк сама из ПТР подбила... Ага!.. Ну, пока, мальчики!

Она убегает по направлению к маяку.
Самолеты замечает Рыжий.

— Воздух!.. «Юнкерсы»! — рявкает он.

Мигом вылетаем из хатенки и плюхаемся в недорытые щели рядом с навозной кучей.
«Юнкерсы» идут откуда-то из глубины, высоко, прерывисто гудя: «у-у-у». Вначале можно быро подумать, что они идут не к нам. Но вот клин, строй, которого они придерживаются, наплывает, близится. Самолеты перестраиваются, образуют круг. Одним глазом, из-под локтя, вижу коричневые обрубленные крылья и хвост с черной свастикой. Вожак пыряет носом. Вой, дикий вой нарастает. Из коричневого брюха вываливаются черные болванки — одна, вторая, третья. Пронзительный вибрирующий свист — я в ужасе закрываю глаза... В голове мелькает: странно, не бомба, а пила... Все громче, все пронзительнее, все острее визжит вокруг. Представляется циркулярная пила с отточенными до блеска зубьями. Эти зубья вот-вот вонзятся в мое беззащитное тело — уже ощущаю холодок стали между лопаток... И я, как собака, начинаю ногтями рыть, рыть землю под собой, чтобы глубже зарыться, отодвинуться от страшных зубьев.
Грохот, ураганный вихрь взрывной волны придавливает меня ко дну щели. Словно под прессом. Забивает дыхание удушливой гарью. Хочу закричать — и не могу. Это длится долго-долго, без времени, как кошмарный сон.

Выводит меня из оцепенения человеческий голос. Говорит что-то Рыжий, привстав, выплевывая песок. В ушах — звон. Тру уши ладонью. Прочищаю пальцем — в уши будто вода попала. Собственный голос металлически отдается в черепе, а чужой кажется далеким.

— Улетели, паразиты,— ругается Рыжий.— Рот раскрывай, когда бомбят,— ушам легче... Дали здорово!

Во дворе, потрескивая, догорает копна сена. В огороде дымится огромная воронка. Поселок затянут мутной пеленой, как туманом. Минометчиков не видно.
Рыть, закапываться глубже — теперь это каждый из нас понимает! Лопатками, совком, ломиком, не теряя ни минуты, остервенело углубляем, расширяем щель. Немцы не оставляют нас в покое. Небольшая передышка, и продолжается артналет. Завыли скрипуче шестиствольные минометы: «иу-иу-иу...».
Снова урчание моторов. «Юнкерсы» кучно сбрасывают большие бомбы и рассыпают, как горох, хлопушки. Земля ходит ходуном. Море отзывается раскатистым эхом. Мы лежим полузасыпанные, оглохшие, не зная — живые, неживые... Все тело занемело — скрючен в три погибели; распирает, жжет в мочевом пузыре, по ни повернуться, ни тем более высунуться из щели нельзя — верная смерть.

Только к вечеру утихает. Приходим в себя, ощупываем руки, ноги — вроде пронесло, уцелели на этот раз. Хатенка тоже держится. Но вот справа, где стояли житняковские минометчики, до неузнаваемости изменился край высотки — был обрыв, а сейчас косо срезанный склон.

— Где же обрыв?

— Завалило, завалило всех,—кричит Рыжий.— Спасать надо.

Там были норы. Хватаем санитарные сумки, носилки и бежим к грудам наваленной глины и черно-дымным воронкам.
Минометчики уже откапывают своих. Житняк, весь поцарапанный, орудует лопатой. Матерится.

— Четырех завалило... Туды его растуды.

Слышны глухие стоны из-под земли. Наши ребята помогают откапывать. Вытаскивают двоих. У одного переломлена рука и сдавлена грудная клетка — отплевывается кровью. Второй ранен в голову. Рана кровоточит. Санитары и Рыжий переносят их в хатенку. Минометчики копают дальше. Докопаются ли? Десятки тонн глины обрушились в этом месте.

— Там Гриб и Канин — наводчики классные,— сокрушается Житняк. Закуривает.

— Десять раз в центре фриц в атаку ходил... Нижнегорцы выдержали... И моряки на уровне... Конечно, если б не дальнобойная с Тамани и наши «ишаки» не поддержали бы — хрен его знает, чем бы вся эта петрушка кончилась.

Вот тебе на! А я в этом кромешном урагане не уловил грома наших дальнобойных. «Илов» — «ишаков» видел только два. В самый разгар боя они низко-низко пролетели над морем и скрылись за сопками. Житняк говорит, что их было штук десять и прилетали дважды.
Иду на медпункт. Плотникова и Давиденкова посылаю просмотреть высотку, следующую за житняковской,— там тоже могут быть раненые. У хатенки встречаю Савелия — наконец-то явился. Я уже, признаться, подумал, не случилось ли что с ним. Савелий притащил бикс и автомат.

— На берегу нашел.

Заставляю отвести бикс в медсанбат, он им больше нужен.
Возвращается.

— Страсть, что делается! Раненых душ двести скопилось.

Конечно, теперь всех раненых, которые попадут к нам, придется оставлять на месте. Санитары их подносят и подносят...

К ночи к нам забрел паренек из отряда морской пехоты, из противотанкового рва. Одежда сборная: брюки галифе, обмотки, а верхнее — тельняшка, бушлат. Ранен в бедро.

— Демон,— называет себя. Оказывается, кличка, а настоящая фамилия Демонов.— Когда высаживались, наш катер подорвался, начал тонуть, все с себя скинул... На берег вылез — из нашей роты никого. Вот номер, чтоб я помер! Встрел возле хатенки капитана незнакомого, с ним и пошел.

Слушаю, как сегодня проходил бой во рву. Галинка ничего не успела рассказать.

— Утром фрицы стали «тигры» подтягивать по шоссе и пушки. И грузовики с пехотой подходят. Взять их ничем не можем — у нас одна пушка-сорокапятка... Мы из нее били-били, пока ствол не разорвало. Часам к трем фрицы на псих решили взять... Автоматы на руке... Идут, падлюки, не стреляют. А с боков танки прут. Вот номер, чтоб я помер! Подпустили их метров на пятьдесят да как вдарим! Фрицы вразброс, а танки прорвались, подошли уже ко рву. Младший лейтенант дает команду: отступать к домикам. А ров нам потерять — значит, хана. Тут морячок один, фамилия Куряев, как заорет: «Полундра! Стой здесь!..» И еще: «Гитлера твою мать!..» Атаку отбили, Куряев два танка сам сничтожил. А всего одиннадцать танков сничтожили.

Демонов порывается показать жестами, как танки шли, как он перебегал.

— Та ты лежи, демон тебя забери,— приостанавливает его Дронов,— потому и ранило, что такой колготной.

— Ранило уже опосля... Корешок тут мой просит напиться. Позвонок у него перебитый и ноги. Пополз я к колодцу, на нейтралку, наших там человек пять убитых лежат. Опускаю котелок, тут немец и сыпанул, видать, приметил. Накрыло меня... Воды ему все-таки принес.

Тучи закрыли все небо. Накрапывает дождь. Море опять расшумелось — штормит. Спать не ложимся, кончили с ранеными и взялись за укрытия. Научены! Роем по-настоящему глубокую траншею и блиндаж для раненых. Доски, балки таскаем из соседнего разбитого домика.
Часа в два ночи пытаются подойти наши катера. Немец начеку. Открывает дикий огонь. Кажется, что все это происходит не на самом деле, а в кино. Разрывы, вспыхи. Тонущие корабли. Кипящее море...
А ведь только вчера мы тоже под таким огнем высаживались. Не верится.

_________________
Изображение Изображение Я В контакте. Группа В контакте.



За это сообщение автора Руслан поблагодарили - 2: poplavok, Черновъ
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Сорок дней, сорок ночей
СообщениеСообщение добавлено...: 12 апр 2014, 23:40 
Не в сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 18937
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 4235 раз.
Поблагодарили: 7266 раз.
Пункты репутации: 75
Глава 9


Утро. Снова чистое небо. Тихо. Солнце даже припекает. Похоже на хороший осенний денек в Донбассе, когда стихнет ветер, осядет угольная пыль, прояснится задымленный горизонт и лесопосадки в ярах зачервонеют, как полуостывшая плавка.
Обычно в такое время с огородов везут на тачках-колясках оранжевые тыквы, желто-медовые початки кукурузы, кругляки подсолнухов.

...Вместо сизо-полынной степи сейчас море зеленое. На легких волнах белыми хлопьями покачиваются, клохча, чайки. Вдали над проливом зыблется-плывет шаром облачко. То увеличивается, то уменьшается и цвет меняет от серого до черного.

— Шкворцы табунятся,— говорит Дронов.

Но как изменчиво море! Через каких-нибудь полчаса сорвался ветер. Вздымаются гребни свинцовые, холодные. И на душе становится мрачновато. Для этого есть причины. Минометчики, ничего нам не сказав, снялись. Конечно, к Чайке. Куда им деваться? Нам тоже нужно уходить на левый фланг. Если бы раненых принял медсанбат! Я ходил туда, проведал Аню. Ей нужна серьезная операция, как смерть лежит.

— Чего бы ты хотела?

— Домой... И яблочка...

Ни то, ни другое желание исполнить невозможно. Аня спросила, когда высадится наш полк. Я ответил: «Сегодня». Почему-то был уверен, что иначе не может быть. Пообещал с первым же катером отправить ее в Тамань.
В десять утра появляются самолеты — «юнкерсы» и «козлы». Опять музыка проклятая. Летят они с запада — тридцать штук. Отсиживаемся в своем блиндаже и бомбежку переносим, как говорит любитель латыни Мостовой, «volenc-nolens» (хочешь — не хочешь). В тихих промежутках даже шутками перебрасываемся. Курим, рассуждаем: если наши и сегодня не высадятся, то дело «запахнет керосином»... Эх, такой момент пропустить! Если бы хорошее пополнение вчера прибыло, немцев можно было до самой Керчи турнуть.
После бомбежки артналет. Сегодня немец перенес весь огонь на левый фланг, туда, где виднеются насыпь — дамба и большой хозяйственный двор-усадьба.
Снаряды рвутся вначале за дамбой, среди песчаных барханов, подымая фонтаны долго не оседающей пыли, затем ближе к поселку, кромсая плантации виноградников. Красные, оранжевые, желтые кусты превращаются в черное месиво. Где-то там, на дамбе и у сопок, укрылся батальон майора Чайки. Со стороны немцев к дамбе спускаются две дороги: нижняя тянется от мыса, на котором находится прожектор, к рощице на берегу; верхняя, петляя змейкой с сопки, идет к домикам, разрезая поселок пополам длинной улицей.

Обстрел внезапно прекращается. С крыши блиндажа смотрим на верхнюю дорогу. Красновато-бурая, она выделяется среди песка. Такого же цвета и дамба — это от железорудной пыли. Ребята говорят, за сопками находится старый рудник.

— Видите, на бугре облак бурый волочится,— показывает Плотников пальцем.— Наверно, немцы пехоту перебрасывают на грузовиках.

— Не разберешь,— говорю я.

— Чего-то на грузовики не похоже,— сомневается Рыжий, всматриваясь.— Больно медленно тащится. И звук другой... Может, самоходки?

Бурая полоса начинает садиться, редеть — никаких машин. Куда они пропали?

— В балку спустились,— уверяет Плотников.

Верно, минут через десять усиливается лязганье железа и надрывно тяжелый рокот моторов, вроде идут трактора. На гребне холма появляются тупорылые шарового цвета коробки.

— Танки! — разом выдыхаем мы.

Один за другим шесть танков сползают с дальнего холма и, переваливаясь на песчаных буграх, как на волнах, сворачивают к дороге. За ними бегут, сливаясь с барханами, серые и желто-зеленые фигурки. Танки с ходу бьют из пушек — молнии вылетают из длинных стволов. Передний танк, не доходя метров четыреста до дамбы, разворачивается и начинает спускаться к берегу, за ним следуют еще два танка. Остальные продолжают двигаться по дороге.
Почему нет ни одного нашего солдата на дамбе? Ага, вон у рощицы две фигурки, согнувшись, бегут, тащат ПТР. Они падают за песчаным барханом, где торчит куст, пожалуй, там окопчик — ныряя, скрываются. И еще на берегу в рощице, среди пушистой зелени тамариска, возле каменного сарайчика стало заметно мелькание черных бушлатов.
Сейчас начнется заваруха! Но я непонятно спокоен. . Уверен, что танки не пройдут за дамбу. Наверное, это от моего неведения. Рыжий, присвистывая, хочет закурить, но сует руку несколько раз мимо кармана. Плотников бледнеет.

— Как встали, так и полягут,— бормочет Давиденков.

Танки приближаются к дамбе. Бурая насыпь оживает.
Из замаскированных дотов раздаются пулеметные и автоматные очереди. Пыхнуло огнем из рощицы, оказывается, в сарайчике наша пушка. Но железные махины прут.
Первый танк подкрадывается к бархану с кустом. В ту минуту, когда он, поворачиваясь, бьет из пушки по дамбе, из куста высовывается узкая труба. Выстрел — танк, вздрогнув, останавливается, оседает на бронированный зад. Пламя охватывает боковины, и он в слепой ярости рыкающе дергается, вертится с размотанной гусеницей, зарываясь в песок.

— Один есть! — ору я.

Но те два продолжают двигаться к берегу. Рев, лязганье железа ощутимее, резче. Им на помощь вдоль дамбы спускается еще один танк, цепью за ним бежит немецкая пехота.
Ясно! Они хотят отрезать нас от моря, хотят захватить кромку берега. Меня бросает в жар. Почему же наши не останавливают их? Почему медлят?
Танки уже у рощицы — утюжат, вдавливают в песок выбежавших навстречу моряков. Мышастые, коричнево-желтые мундиры смешались с черными бушлатами. Дым, огонь.
А на верхней дороге, на гребне холма, опять бурое облако. Подкрепление. Что-то нужно делать. Что? Бежать к дамбе! С гранатами!
Вдруг Давиденков, подпрыгивая, орет:

— Корабль!

Ныряя в волнах, оставляя за собой белые хвосты бурунов, неслись катера. Вдали смутно проступало еще несколько судов. А эти четыре на полном ходу приближались к бухте. Их не обстреливали. «Немцы. Десант с моря»,— мелькнуло в голове.
На берегу и на хоздворе забегали моряки. Волокут пулемет. Выползли раненые. Рыжий бросает цигарку, достает гранату. Я тоже вытаскиваю гранату. Давиденков, Плотников и Дронов с винтовками, Мостовой с автоматом.

— На берег!..

Выбегаем со двора, спускаемся в овраг, и в это время немцы открывают яростный огонь но катерам. Бьют из орудий с мысов, бьют из минометов и крупнокалиберных пулеметов с высоток. Белые столбы густо вырастают вокруг катеров. Один вспыхивает, другой, рядом, резко кренится.

— Это наши! — кричим.

— Батя... Батя!..- гудит Рыжий.

Конечно, только Батя мог отважиться среды бела дня, на глазах у немцев высаживаться.
Головной катер прорвался сквозь огненную завесу, он у пляжа. Со второго, метрах в трехстах от берега, люди прыгают в воду и, размахивая руками, борясь с волнами, плывут. Такой огонь — в глазах красно. Как им помочь? Помощь приходит из моря, из гейзеров — водяных столбов. Стремительно, со страшным ревом, перекрывающим все остальные звуки, вырываются наши самолеты-штурмовики. Шестерка «илов». Казалось, они врежутся в сопки — так низко, сверкнув крыльями, мелькнули над берегом. Но, резко взмыв перед самыми сопками в небо и развернувшись, самолеты пролетают над дорогой и дамбой, сбрасывая бомбы. Сделав круг, опять возвращаются и, носясь один за другим над дамбой, сыплют, мечут пулеметными и орудийными очередями. Улетела эта шестерка — появилась следующая.

Мазутно-черный, жирный дым закрыл весь берег и лощину за дамбой. Горят танки — груды исковерканного железа.
Через каких-нибудь пятнадцать — двадцать минут мы точно знали, что это высадился с бойцами нашего полка Нефедов — Батя.
Жаль, не пробилась вторая группа катеров — они повернули назад.
Позже немцы опять бросили танки, но ничего не получилось.
К исходу дня на левом фланге было отбито четырнадцать атак.

Вечером посылаю Мишку Рыжего к Нефедову. Рыжий быстро возвращается с приказанием командира полка перебраться нам на берег к дамбе, развернуть медпункт в хоздворе.
Сдаем раненых в медсанбат и с имуществом идем по-над сопками на левый фланг. Немцы, видимо, боятся новой высадки и вое время пускают ракеты. Как в парке на гулянье — пышный фейерверк. Треск. Дымные следы в небе, и зеленые, белые, красные звезды рассыпаются. Ни моросящий дождик, ни наползающий туман фейерверку не мешают. У виноградников поворачиваем к берегу. Вот и каменные стены хоздвора.

— Там кузня есть,— говорит Рыжий.— Давайте туда...

Напротив хоздвора, ближе к берегу, выпирает земляной горб. Широкий, но низкий вход в полуподвал. У входа куча железа. Внутри — горн, на полу — солома.
При нашем появлении в соломе что-то зашевелилось. Навожу фонарик. Накрытый ковриком, лежит солдат. Дрожит. Молоденький, глаза запавшие.

— Ты чего, раненый?

— Нет... моря наглотался.

— С Батей высаживался?

— Ага...

— Плавать не умеешь?

— Я на море вырос... Керченский. Прыгал с катера, по кумполу чем-то навернуло. Чуть было концы не отдал... Спасу нет — блюю...

Выползает из кузни — его рвет желчью, выворачивает всего.

— Вот зараза, уже ничего нет, одна слюна, а мутит... Может, какое лекарство дадите?

Даю ему салол с белладонной.
Рассказывает, что он сапер, зовут Иваном, был на катере, который загорелся. Многие погибли, а он все-таки выбрался. Ползти не мог. Какой-то морячок в хату его внес.
Отлежался. Взял со стены коврик с лебедями, укрылся, хотел идти дальше на дамбу — рвота началась. Вот он здесь и завалился.
Его опять рвет. Подозреваю сотрясение мозга... Или шок нервный.

— Слушай, а на катерах врачей, сестер не было? — спрашивает Савелий.

— На других не знаю, а на нашем был такой, с усиками.

— Лажечников?

— Фамилии не знаю... Старший лейтенант.

— Ну?

— А кто его знает... В такой свистопляске разве углядишь...

Накрываем сапера плащ-палаткой, сверху наваливаем солому — ему нужно согреться.
Мимо кузни снуют, топают солдаты. Шныряют по хоздвору — тащат всякие железяки, все, чем можно копать, долбить. Бревна, колья, доски тоже несут.
Первую линию обороны на левом фланге наши не удержали, пришлось отступить на второй рубеж, к дамбе. Углубляют сейчас там окопы, делают дополнительные ходы сообщения, пулеметные гнезда.
Дамба от нас метрах в трехстах, хорошо слышен стук лопат и кирок. Мы тоже заняты — перебираем, раскладываем свое хозяйство, чтобы все было под рукой.
Ночь прошла спокойно. Сапер Иван утром собрался уходить, хотя очень слаб. Глаза совсем ввалились. Нос стручком.

— Мне свою братву найти нужно,— говорит он.

— Ты же не дойдешь.

— Ничего. Стрелять умею,— показывает на автомат.— Устану — постелю лебедей и лягу... Ну, пока!

Набросил коврик на плечи, взял автомат и побрел, пошатываясь, к дамбе.
Возле кузни колодец. Хотел я пойти смыть с лица сажу, прибегает грузин — сержант, говорит: вызывает Нефедов.

— Сумка санитарный бери... Ликарства... Там фриц — мозги раненый...

КП Нефедова оказался недалеко от нас, на берегу, среди зарослей дерезы и зелено-дымчатого тамариска. Крепкий немецкий блиндаж-землянка с окошечками. Накурено, сизо, как в тумане. При входе на ящике сидела похожая на мальчишку связистка Наташа с перевязанным горлом. Наклонившись над темно-зеленой облупленной коробкой телефона, дула в мембрану, словно она горячая, и хрипло кричала:

— Я «Берег»... Чайка, отвечай! Я «Берег», Чайка!

Вчера комбат Чайка с семью бойцами наткнулся на засаду и не вернулся. По раздраженному лицу Наташи можно понять, что она напрасно терзает телефон. Чайка не отвечает.

— Доктор, сюда давай,— сурово пробасил Нефедов.

Стоял он в глубине, у стола, в расстегнутом ватнике. На столе исчерченная карта-пятиверстка, маленький блокнотик и самодельный портсигар из дюралюминия. Полковник показался мне сейчас далеко не молодым. Грубоватое лицо, волосы ежиком с сединой на висках, две глубокие морщины на лбу. Пальцы держал как-то растопыркой — старое ранение. Возле Нефедова крутился низенький чернявый лейтенант.

— Я «Берег»... Я «Берег»,— хрипела Наташа.

И еще кто-то захрипел в левом углу у стенки. Только теперь, когда чернявый лейтенант отошел в сторону, я заметил лежавшего на пятнистой плащ-палатке чужака — серый немецкий китель, длинные ноги в коротких сапогах.
Нефедов сдвинул косяки взъерошенных бровей. С нажимом на «о» сказал:

— Вот, доктор, приведи этого фрица в норму. Чтоб язык развязал.

Я наклонился над раненым. На голове словно чалма — столько накручено бинта. Но кровь просачивается. Глаза закрыты. Расстегиваю китель — нод ним грязная рубашка, подтяжки. Ударяет в нос кислым потом и едким, аптечным (наверное, порошком от вшей). Делаю ему в плечо укол с камфорой и кофеином. Немец заскрежетал зубами, зашевелил пальцами. Прощупываю пульс. У немца на пальце кольцо с чеканным ромбиком Крымского полуострова. Застонал, потом приоткрыл глаза — взгляд холодный, пустой.
Лейтенант присаживается рядом на корточки. Нефедов выходит из-за стола. В руке зольдбух — солдатское удостоверение.

— Спроси у фрица,— говорит он лейтенанту,— знает ли он о высадке десанта у Русской Мамы и что Армянск в наших руках?

Лейтенант переводит, громко крича.
Немец молчит. Слова, видно, до него не доходят. Нефедов говорит:

— Спроси, какие части перебрасывают сюда?

Лейтенант переводит. Немец закрывает глаза.

— Выброшу в море, если не будешь отвечать! — сердится полковник.

Я говорю Нефедову, что от немца ничего не добьешься — ранение очень тяжелое.

— Ну... тогда все.

Нефедов проводит растопыренными пальцами по ежику волос и садится.

— Так сколько вас, медиков?

Отвечаю:

— Высадилось одно звено, ранена санитарка.

— Ночью будете встречать санроту... Прибудут катера. На берегу в хоздворе устраивайтесь. Добро?

— Есть, товарищ полковник, добро!

Мне приятно сказать это слово «добро» Бате.
Поворачиваюсь к выходу и нечаянно цепляюсь за телефонный провод. Наташа зло смотрит зеленоватыми насмешливыми глазами.

— Может, горло полечить? — говорю я, чтобы смягчить ее.

— Ваша медицина до феньки!.. Даже паршивого фрица не могли в чувство привести... Тоже мне...

Да, у Наташи язычок! Отбреет — будь здоров! Сорвиголова! На Малой земле разведчицей была, потом ранило, и Нефедов забрал в штаб. До сих пор злится: работа не нравится.

— Наташа! — громыхает Нефедов.— Базар прекрати...

Выхожу повеселевшим.
Значит, Колька и все остальные скоро будут тут. Все пойдет как надо!
Рассылаю своих в разные стороны: Рыжего и Савелия — на дамбу, пусть займутся ранеными; Давиденкова и Плотникова — на поиски харчей, паек свой мы прикончили; Дронова — собрать все нужное для кухни. Сам отправляюсь на медразведку. Кузня для медпункта не подходит. Зря вчера послушал Рыжего — она мала и загрязнена.
Где разместить санроту, перевязочную? А может, понадобятся две перевязочные? Раненых где-то нужно укрывать, с эвакуацией, по-видимому, будет нелегко. Потом уточнить, сколько колодцев вокруг.

Море сегодня бесцветное; небо в сырых тучах, пасмурное. Кое-где охровые пятна среди туч, но солнце никак не пробьется.
Над поселком — я смотрю с берега — поднимаются семь сопок, тучи бегут с моря, цепляясь за известняковые гребни. На левом фланге крайняя сопка самая высокая — наворочены каменные глыбы, она выпирает среди волнистых серо-рыжеватых холмов. На этой же сопке, на выступе, свечкой торчит длинный желтый ствол трофейной зенитки. Солдаты рассказывали, что вчера разведчики били из нее прямой наводкой по танкам.
Через дорогу, напротив нашей кузни, уцелело каменное здание с надстройкой в средней части. Захожу. Внизу что-то похожее на зал, есть помост для сцены, наверное, здесь был клуб. В большой комнате — печка, два котла. Прикидываю: для перевязочной неплохо. Жаль, здание заметное.

Иду дальше. Хоздвор напоминает букву «П». Каменные строения — конюшни, склады, сараи, тесно прижатые друг к дружке, образуют сплошную каменную стену с трех сторон. Как крепость. Свободный выход только к морю. Пахнет вином, навозом, рыбой.
Посреди двора возвышается метра на четыре куча сероватой крупной соли. Бочки, дубовые чаны валяются в разных местах. Плуги, повозки, сеялки под навесом.
Сараи, склады крепкие — здесь можно поместить раненых для эвакуации. Послеоперационных тоже можно держать. Сено есть для подстилки.
Правда, во дворе крутятся солдаты — заняли несколько сараев, и на берегу в траншее сидят моряки, но, думаю, они потеснятся.
До ближайшего колодца я не дошел. Начинается обстрел. Немец все метит по дамбе. Бегу в кузню. Там один Дронов — чистит кастрюли, бачки, миски.

— Целый лабаз собрал,— говорит он.

Вскоре приходит Давиденков и Плотников. У Давиденкова мешок.

— Кукурузы наскребли... И буряков...— бросает он мешок на пол.

— И бычки сушеные,— добавляет Плотников.

За дамбой опять неспокойно, по нарастающему лязгу железа, рычанию моторов, орудийной пальбе ясно — немец двинул танки.

— Гурчат проклятые черепахи, чтоб они провалились,— ругается Плотников.

Немец перебрасывает огонь ближе к хоздвору, долбит по рощице, где нефедовский КП.

— Как бы там беды не вышло с Батей.

— Так он тебе и дожидается,— говорит Дронов.— Батя уже перебрался в новую аппартаменту, в бассейну, что за каменным домом.

Налетают немецкие самолеты. Мы отлеживаемся на берегу, в траншее у моряков. Как и вчера, наши «илы» носятся над дамбой. Шестерка «илов» после бомбежки повернула к проливу. Один почему-то стал отставать.

— Подбит... Вон дым у хвоста,— заключает Плотников.

— Не... Это так должно,— не соглашается Давиденков.

В это время над высотками левого фланга из туч щучкой вынырнул «мессершмитт». Отставший «ил», видно, заметил его, развернулся — и навстречу. Все ближе, ближе...

— Во, сейчас даст! — вскрикивает Дронов.

Наш летчик открыл огонь. Бьет, бьет! Но «мессер» ускользает, убегает.

— Что он, заколдованный, в рот — пароход,— выругался морячок.

«Мессер» пошел вверх. Наш за ним. Затем случилось непонятное. Вой. Свист. Огневой клубок — и закрученный хвост черного-пречорного дыма в небе. В одно мгновение.
Я подумал, что самолеты просто столкнулись. А ребята стали уверять, что это — таран.

— Вы же видели, как вертелся наш... Немец убегал...

— На земле все-таки лучше воевать,— убежденно сказал Дронов.

— Какая разница, где умирать,— возразил Плотников,

— Нет... Землица-мать прикроет, если ранют, а то товарищи помогут, санитары подберут... А летчик и легкораненый падёт, разобьется...

Самолеты упали на высотке, где стояла желтая зенитка. Туда побежал Давиденков, вскоре вернулся, принес кусок дюраля. От нашего летчика ничего не осталось — сгорел дотла. А у немца, говорит, волосы на голове — клочки рыжие. И ноги в гамашах и ботинках.
Давиденков еще сказал, что Бородач-минометчик со своими недалеко от того места, в домике под горкой.

К обеду немец нажим ослабил — после четырех атак, отбитых нашими, только обстреливает. Беспорядочно.
В клубе подготавливаем перевязочную. Потом бегу в школу проведать Аню и ознакомиться с местом. Эвакуировать раненых мы будем оттуда — там причал.
Школа — с полкилометра от хоздвора. Пробегаю вдоль берега от домика к домику, прячась под стенами. Домишки разбитые, над низенькими каменными оградами нависает густо дереза. Хочется спуститься к берегу, но опасно — минные поля. Узнаю дерево — расщепленную дикую маслину, песчаный откос, заросший будяками,— место, где высаживались. Сколько на песке кораблей подбитых, с разорванными, расшматованными боками! Волны бьют, лупят по клепаному железу — гул, как в котельной. Несколько развороченных дотов. Колья. Путы колючей проволоки. А песок не желтый, а черный и коричнево-красный. Кровь кораблей — масло, солярка, нефть — перемешалась с человеческой кровью. Валяются скомканные бушлаты, шинели, ватники, шапки. Винтовки, железный лом. Все перевито, опутано черными водорослями, как волосами. Прет гнилью.
На полузатопленном катере возятся моряки. В трусах, подштанниках, вытаскивают из трюма, машинного люка ящики с патронами и какие-то судовые приборы. Холодно. Прыгают. Хлопают себя кулаками по бокам.

Школа под железной крышей, половина покрытия сорвана. Напротив нее, на берегу, земляной вал, за ним — траншея и блиндаж; дежурят два матроса.
Раненые находятся в школьном подвале — огромный, тянется под всем зданием. На эвакуацию собралось человек сто, назначенных в первую очередь. Медсестер две: Шура — рослая, короткие иссиня-черные волосы; ее подружка Неля — хрупкая, волосы по плечи, колечками. Эти девчата из маневренно-десантной хирургической группы — эвакуаторы, приехали за ранеными и застряли. Катер их подбили. Без конца крики:

— Шура! Иди сюда!

— Шура, дай воды!

— Неля, от боли что-нибудь...

— Шура... Неля... Шура...

Девчата бегают, разрываются.
Ане плохо. Высокая температура — горит. Меня не узнала. Где достать сульфидин? Надежда только на нашу санроту — хотя бы скорее высаживались.

Я выбрал минуту, когда Шура выбежала во двор, поговорить, разузнать.

— За два дня ни одного суденышка... Что делать с ранеными?! Хоть вон... Когда Нефедов ваш высаживался, переполох поднялся, думали, немецкий десант. Раненые выползли, кричат: «Шура, не бросай нас... Яду дай...» А я просила: если что, чтоб пристрелили.— Говорит она быстро, нервно, пальцы все время теребят кусок бинта.— А нам с Нелькой повезло,— вдруг улыбается она,— когда наш катер подбили, выплыли мы прямо на эту школу. Узнали сразу. Мы керчанки — летом на пляж из города приезжали...

Я говорю, что встретился со знакомой медсестрой-морячкой.

— Галка!

— Знаешь ее?

— А кто ее не знает... На том берегу еще шурум-бурум устроила. Из госпиталя списали. Начальнику АХЧ морду расквасила — приставал. Отчаянная девка. Она ж десант провела — первая бросилась на минное поле, по самой смерти побежала.

Из блаидажа выходит кряжистый офицер в шинели пехотинца, морской фуражке.

— Товарищ капитан-лейтенант! — кричит Шура.— Есть новости?

— Новости? Поп сбежал из волости... Забегай, кое-что есть...

Спрашиваю у Шуры, что это за человек.

— Начальник причала Туляков, он же парторг наш. А это у них здесь наблюдательный пункт, рация есть. Наша школа — ориентир для катеров.

— Ты за Аней присмотри,— прошу я.

— Ладно...

Темнеет. Тороплюсь к себе.

_________________
Изображение Изображение Я В контакте. Группа В контакте.



За это сообщение автора Руслан поблагодарил: Черновъ
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Сорок дней, сорок ночей
СообщениеСообщение добавлено...: 14 апр 2014, 20:11 
Не в сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 18937
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 4235 раз.
Поблагодарили: 7266 раз.
Пункты репутации: 75
Глава 10


Первый час ночи, а мы на ногах. То и дело выходим из кузни на берег. Вглядываемся в темень морскую. Грохочут невидимые валы. Особенно справа, у мысов. Давиденков — дежурный. Сидит, прислонившись к фундаменту каменного склада.
В который раз подхожу к нему. Он качает головой, показывая на пролив. Бурлит, не успокаивается.
Да, в такую погоду все может сорваться, а подкрепление сейчас нужно позарез. Немец за эти два дня бросил против десантников более двух пехотных дивизий, танки, самоходки. В любое время он может получить пополнение людьми и техникой. А мы пока только отбиваемся. Силы тают...
С мыса метнулся, удлиняясь, луч прожектора. Блистающей косой взмахнул по берегу, резанул по волне и вернулся к мысу, осветив острые грани скал и громадные валы, разбивающиеся о камни.

Возвращаюсь в кузню. В начале второго вваливается запыхавшийся Давиденков. Ясно без слов, что-то есть! Савелий, Рыжий, Плотников и я бежим. Дронова оставляем — пусть греет кипяток. Берег не обстреливают. Изредка ракеты взлетают, это обычное.
Во тьме, густой, липкой, с моросью, ничего не различишь. Вроде тарахтит что-то. Давиденков показывает рукой. Кричит на ухо мне:

— Правее вона, у дамбы...— И бежит туда.

Мы за ним. Что-то черное, расплывчатое надвигается с моря. У причала, возле торчащих рельсов и на берегу копошатся солдаты. Ожидают, как и мы.
Приближается несколько суденышек-корыт. Конечно, это же мотоботы. На подходе разделяются: часть сворачивает к дамбе, часть — левее, к хоздвору. Немец пока ничего не замечает. Прожектор успокоился. Давиденкова и Рыжего отсылаю на хоздвор. С Мостовым остаюсь у причала.

Волны норовят выбросить мотоботы на берег. Ох как трудно рулевым удержать посудины на месте! Швартуются, проталкиваются меж рельсами, помогая баграми. Люди уже бросаются в воду. Ракета! Вижу, как неуклюже прыгают с кормы две женщины.

— Санбат!.. — горланит Савелий.

Точно. Узнаю хирурга Копылову, она по грудь в воде. Одной рукой цепляется за рельсы, другой удерживает на голове плоскую металлическую коробку. С ней рядом Ксеня — операционная сестра и еще медсанбатовские санитары с ящиками. Вот кого не ожидали,— значит прибыл весь медсанбат. А наша санрота?
К другой стороне причала приближается «охотник», может, наши на нем? Бегу по воде навстречу Копыловой. Кричу, чтоб отдала металлическую коробку — большой стерилизатор. Она показывает на вещмешок. Беру. Савелий забирает у Ксени биксы. Нужно поскорее убираться, пока не начался обстрел. Санитары еще возятся с мешками, ящиками. «Охотник» уже подошел, разгружается. Наших не видно. С невероятной быстротой солдаты выносят, передают по конвейеру боеприпасы, мины, бочонки, противотанковые ружья, пулеметы. Это батальон Железнова — вот и он сам, в кожанке, огромный как глыба командует с берега.
И вот тут, когда почти все выгрузились, открывается пальба. Берег загорается. Взрывы. Огневые фонтаны.

— Давай за мной,— машу я руками санбатовцам, которые тычутся во все стороны, как слепые котята. И, поддерживая Копылову, бегом к рощице. Через кустарники, по тропке к сараям. Ближе всего конюшня, там щель. Прыгаем туда, отдышавшись, перебегаем во двор. Вваливаемся в сарай — там уже полно народу. Ко мне протискивается, суется мокрой головой, чертяка, Колька. При вспышках-взрывах вижу знакомые бачки Конохова. И очки Пермякова сверкают. Тщедушный, мокрый, как курица, трясется парикмахер Халфин.

На море бой. Вспышка за вспышкой. Горят катера. Говорю Рыжему, чтобы занялся медсанбатовцами, помог устроиться им в сараях, а наших переправил в кузню. Предлагаю и Копыловой перейти в кузню, но девчата рады, что здесь спокойно, никуда не хотят трогаться.
Обстрел чуть стихает — санротовцы перебегают в кузню. Искрится костер. Дронов вскипятил чай. Целый котел. Новенькие стучат зубами. Замерзли, лезут к костру. Колька достает фляжку со спиртом. Протягивает мне.

— Пей сам... Ты весь мокрый,— говорю ему.

Пытаюсь доложить Пермякову, что мы здесь делали без них, но он еще не пришел в себя, моргает глазами:

— Ладно, ладно, потом...

— А мы думали, что вам здесь хана,— немного погодя говорит Колька.— Слух такой был — всех танками передавили.

— Лажечников, видимо, утонул.

— Как, разве он с Нефедовым не высадился? — вскакивает Пермяков.

— Катер подбили...

Пермяков садится, сжавшись в комок. Вообще все ребята до сих пор испуганные. Возбужденные. Понятно — этот мрачный погреб с горном, взрывы. Берег встряхивает, будто при землетрясении. К этому мы привыкли.

— Дронов, угощай чаем,— распоряжаюсь я.

И выбегаю посмотреть, как устроились медсанбатовцы, ведь я здесь вроде хозяина. Они тоже разожгли костер. Сушатся. Перегородили угол плащ-палаткой для девчат.

— Сено есть? — спрашивает Конохов.— Навозом попахивает.

Показываю, где конюшни. Санитары бегут за сеном.

— Слушай, а Ванин-хирург где? Он с вами был?

— С нами. Но на другом катере... Может, не высадился...

— Ну, отдыхай, Игорь... До утра.

Направляюсь к кузне. Около трех часов ночи. Немец присмирел — только ракеты бросает да из пулеметов строчит.
Замечаю слева, над морем, белые всполохи. Вначале думаю — морской бой. Но отдельные и частые отсветы начинают сливаться в широкую огненно-пульсирующую полосу, охватывающую полнеба. Это далеко. Чудится, что небо в той части раскатисто гудит.

— Ребята, что-то непонятное на море,— сообщаю, вбегая в кузню.

Все выскакивают. Небо на горизонте разгорается ярче и ярче. Пермяков посылает Рыжего к морякам. Я мчусь к связистам — они в водохранилище за клубом.

— Керчь! Наши высаживаются в Керчи!..

Как я не догадался, ведь в той стороне действительно Керчь. Вот это да! Мы пританцовываем от радости. Кто-то из автомата палит в небо: «та-та... та-та-та...». Колька в восторге толкает меня в бок.

— Теперь наши дадут фрицу прикурить! А!..

Смотрим в сторону Керчи, смотрим и не уходим.
Полыхает, полыхает осиянное зарницами небо.

_________________
Изображение Изображение Я В контакте. Группа В контакте.


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Сорок дней, сорок ночей
СообщениеСообщение добавлено...: 16 апр 2014, 15:29 
Не в сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 18937
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 4235 раз.
Поблагодарили: 7266 раз.
Пункты репутации: 75
Глава 11


Утро спокойное. Медики, человек тридцать, высыпали во двор. Здесь и замполит Чувела, и светленькая сестра Раечка — они высадились у школы и только на рассвете пришли сюда. Чувела по-прежнему красива, и даже царапина над изогнутой бровью ей идет.
Солнце. У нас тихо, а в Керчи все гудит. Гул доносится сильнее, чем ночью. Армия наступает!
В нашем полку солидное пополнение — ночью высадились два батальона пехоты (комбатов Железнова и Радченко), рота автоматчиков, противотанковый взвод, штаб, хозяйственники. Жить можно! Жаль, мой земляк, ведущий хирург медсанбата Ванин, по-видимому, погиб. Катер наскочил на мину. На катере были еще два врача, две сестры, шесть санитаров. На дно пошли автоклавы, биксы, передвижные операционные столы, прожекторы. Все-таки мы еще надеемся...

Эвакуация раненых почти сорвалась: катера причалили дальше, чем предполагалось.
Умываемся. Поливаю Кольке из котелка.

— А что? Здесь не так уж плохо,— встряхивает он длинными волосами, посматривая на виноградники, сопки.

Не переубеждаю. Так и я думал в первый день после высадки.
Рассказывает:

— Вы в ту ночь в один прием и высадились. А мы блуждали, блуждали, да так с мотоботами и не встретились. Вернулись. На вторую ночь дикий шторм, чуть не потонули... Пермякова за борт смыло — чудом спасся. А сейчас напоролись на немецкие баржи — еле пробились.

Пермяков с утра исчез. Колька говорит: «Старший врач пошел к Нефедову».
Спускаемся к пляжу — на гладком, зализанном песке — железные колья, на них надписи по-немецки: «Minen!»
Колька кривит губы:

— О!

По дороге рассказываю, что мы пережили за эти три дня в поселке.

— Лапа, а ты геройский парень,— говорит он вполне серьезно и даже с нежностью.— «Могло быть хуже»,— как говорил наш общий друг.

Вспоминаем Ромку и смеемся. Колька все расспрашивает:

— А где передовая?

— Везде, кругом...

— Колечко?

— Вроде... Но как бы фрицам сейчас самим не попасть в окружение.

— Точно. Из Керчи к нам двинут! Фрицам Сталинград маленький устроим!

Море взбаламученное, грязное: обломки мачт, снасти, пробковые пояса, канистры, фляжки, противогазные трубки, перемешанные с сором и водорослями, болтаются на волнах.
На берегу — подбитые ночью мотоботы. Прибило множество трупов. На разбитом катере стрельба. В трюме что-то горит, дымит, патроны трещат.
Колька поднимает резиновый кисет — внутри красноармейская книжка. Фамилию солдата не разберешь, расплылась от воды; в книжке фотокарточка девочки с бантом, и надпись сохранилась: «Любимому папочке... Извини, что плохо вышла».
Солдат, наверное, из тех, что вчера тонул.
На складском дворе полно новых людей. Хозяйственники прибирают к рукам все, что только приглянется. Нам нельзя зевать! Встречаем Конохова.

— Вот чудеса в решете,— удивляется он.— Вчера не знал, куда высадился. Сейчас смотрю, да ведь в этом рыбачьем поселке наш пионерский лагерь был! Вот там в клубе столовая была. А вот по этой черепичной крыше, по сараю, Ленька-лунатик еще ходил... А на мысу — раскопки древнего города...

— Где Копылова? — спрашиваю я.

— Они с Чувелой и Пермяковым к Бате пошли. Надутый ваш старший какой-то. Спорили они, я слышал. Чувела хочет санроту с медсанбатом объединить, а Пермяков против.

— Объединиться — отличная идея,— одобряю я.— Ты, Колька и я будем ассистировать Копыловой. Пермяков терапией займется. Сестра операционная есть.

— Сейчас главное — наступать,— говорит Колька.— А там дело покажет. Объединиться, разъединиться...

На севере, в стороне Керчи, по-прежнему гудение. Чуть видна голубоватая полоска земли, и над ней вспышки, как над доменными печами.

— Там, где высадилась армия,— завод Войкова и старая турецкая крепость Еникале,— поясняет Конохов.

— Слушай, так это же совсем близко,— говорит Колька.

— Километров двадцать пять...

Возвращаются Чувела, Копылова и Пермяков. Женщины идут решительно, настроение воинственное. Пермяков отстал, нехотя передвигает ноги. Чувела, оказывается, с утра успела все осмотреть и с ходу набрасывается на меня:

— Из школы раненых не эвакуировали!

— Знаю. Не успели сюда подтащить...

— Давно нужно было часть раненых перенести. Удобное место на берегу.

— Наших раненых мы отправили.

— А то — чужие? Наши — ваши?!

Мне этот разговор не нравится. Красивые глаза могут быть и злыми. Чего ей нужно?
Отвечаю дерзко:

— Я полковой врач и отвечаю за раненых полка.

— Вот-вот, к сожалению, не вы один так думаете. Пожалуйста,— обращается она к Пермякову.

Пермяков, часто моргая, подходит к Кольке:

— Соберите всех офицеров... Так сказать, гм... разговор...

Собираемся в сарае, где ночевали медсанбатовцы. Разговор короткий. Полк готовится к наступлению, нам нужно быть наготове.

— Санрота объединяется с медсанбатом — так требует обстановка,— без вступления рубит Чувела.— Распылять силы непозволительно!

— Мы вот распределили, кто чем будет заниматься,— продолжает Копылова.

Чувела передает ей блокнот. Копылова читает:

— «Копылова и Никитин — хирурги санбата, Горелов отвечает за доставку и эвакуацию раненых, Мостовой — начальник аптеки, Ксения Герасько — операционная сестра, Чувела отвечает за питание, размещение раненых и, конечно, за политработу. Пермяков и Чувела возглавляют медсанбат». Да... Санинструктора Пыжова (Рыжего) забирают в батальон — там нужно как можно быстрее усилить медсостав.

— Считаю, нам нужно немедленно строить землянки и блиндажи для раненых,— добавляет Чувела.

Пермяков молчит, как будто его ничего не касается. А ведь он среди нас старший по званию — капитан. Только в конце раскрывает рот:

— Смысла зарываться в землю не вижу. Под Керчью большое наступление.

— А вдруг придется задержаться здесь на неделю-две? — возражает Копылова.

— Не думаю... Все решится за несколько дней, а может быть, и часов.

— Товарищ капитан, вы, кажется, слышали приказ полковника Нефедова? — вспыхивает Чувела.

— Нефедов согласился на объединение санроты с санбатом... Внутренние, чисто медицинские дела мы должны решать сами.

Да, в данном случае Пермяков прав, думаю я. Какого черта мы будем теперь здесь торчать? Безусловно, рванем вперед!
Батальоны нашего полка начинают наступление в 11.00. Бой за сопки — их пять на левом фланге. И где-то там комбат Чайка, связь с которым наладили. Молодчага, до сих пор держится. Немцы на рассвете перебросили часть своих сил к Керчи — это нам на пользу.
С Копыловой направляемся в операционную. Это та самая комната в клубе, которую я намечал под перевязочную.
Губастый санитар Петро снаружи закладывает кирпичами оконный проем до половины. Операционная сестра Ксеня и сестричка Рая заканчивают уборку.
Обсуждаем с Копыловой наши возможности, какие операции сможем делать.

— В нашем распоряжении только малый операционный набор,— говорит она,— брюшная полость, черепники отпадают.

— А как без автоклава?

— Используем стерильные пакеты. Стерильных салфеток у нас много.

— Инструменты стерилизовать придется на керосинке.

— Раздобыть ее здесь можно?

— Думаю, достанем — пороемся в хатах.

— Хлорэтил есть, литра три новокаина, фонарь «летучая мышь», таз, кружка Эсмарха...— перечисляет Копылова.

Негусто, что и говорить.
На хоздворе санитары вытаскивают из сараев, подвалов разный хлам: старые кадушки, обрезки сетей, бечеву. Они оборудуют пристанище для раненых. Копают щели.
Санрота тоже переходит сюда. Будем жить в сарае. Командует всеми делами старшина Шахтаманов. Дагестанец. Верткий, длинноносый, горластый — носится по двору:

— Ай-да-лай... Давай нажимай!

Останавливаю его:

— Слушай, старшина, отпусти Давиденкова.

— Товарищ дохтур! Давиденков за пять человек вкалывает! Да?

— Ну, Плотникова, керосинку нужно достать для операционной и керосину.

— Ай-да-лай... Сам все сделаю... Да? Договорились.

Что ж, операционная у нас получается неплохая. Конечно, ей далеко до махачкалинской клинической, где работал Антон — так мы называли между собой профессора Антона Ивановича Цанова... Там пол паркетный блестит, над универсальными столами бестеневые цейсовские лампы, окна во всю стену с матовыми стеклами, подвижные столики с инструментарием...
А мы громадную комнату разделили плащ-палаткой: в меньшей части стол из стандартных ящиков, фонарь привешен на стене — здесь будем раздевать раненых, брить.
В операционной два кухонных стола — мы с Петром устанавливаем их.
Петро недовольно оттопыривает и без того толстые губы.

— Какой у нас стол раздвижной был в медсанбате! Вы же оперировали на нем, помните? С майором Ваниным...

— Хороший хирург,— говорю я.— И человек...

— Они еще приедут... Не может быть, чтоб так просто...

Появляется Шахтаманов.

— Керосинка-меросинка примус родил,— скалит он белые зубы. Действительно, притащил и керосинку, и примус.

— Канистра с горючим тоже есть... Да?

— Шахтаман, а ты нам автоклав родить не сможешь?

— Ай-да-лай... Попитка сделаем... Да?

Как мы справимся без Ванина? Страшновато. Такое чувство, будто снова должен высаживаться на неведомый клочок земли.
Копылова старше меня всего на два года. Тоже, как и я, самостоятельно почти не работала — всегда рядом был кто-нибудь, кто направлял, приходил на помощь в сложную минуту.
Скальпель — спасительное, но при ошибке и смертельное оружие. Копылова тоже нервничает, мелкими зубами прикусывает белесую обветренную губу.

— Не захватила хирургический атлас... Нужно же!

А мне сейчас видится Антон — большеглазый, горбоносый бог в белой докторской шапочке, со щетиной седоватых усов, пробивающихся сквозь марлевую маску. Да, скоро я буду здесь держать экзамен. Через какой-нибудь час он будет придирчиво наблюдать за мной. Но пока я вижу его там, в Махачкале, в операционной. Наклоняется над эмалированным тазом, моет короткопалые волосатые руки. Глаза поблескивают, бегают. Он мурлычет:

— Туялоска, туялоска,
Не фортуна, туялоска...


Антон — грек, родом из Крыма. Эту старинную песню — так он нам говорил — пели греки-рыбаки, когда возвращались с лова домой.
Операционная сестра подает ему перчатки — с треском, сразу пятью пальцами он втискивает кисть в резиновую оболочку. Студенты полукругом у операционного стола, среди них и себя вижу — худой, вытянул шею.
Ассистент, как тореадор, набрасывает простыню на распластанного больного. Антон творит — работает четко, быстро, виртуозно. Аппендицит — шесть-семь минут, внематочная беременность — пятнадцать минут, обработка бедра по Юдину — минут сорок. Операции делает почти бескровно. Раны сухие. Все видно.

— Ad oculus! — твердит он нам...— Под контролем глаза.

Говорить он любит. Объясняя, сыплет своим барабанным голосом имена, способы, приемы; по-латыни, на французском, немецком: «Бильрот... Stomia — соустье... Федоров... Extirpatio — полное иссечение. Ван-Гук... Симон...».
Удивительно, как преображаются его пальцы — толстые, короткие, в нужный момент будто вырастают, удлиняются, становятся ловкими, гибкими, вездесущими. Все получается красиво, даже торжественно. Поистине «дивная богиня — наука хирургия»!
Я несколько раз ассистировал ему: торопился, терялся, особенно, когда нужно было зажать и перевязать кровоточащие сосуды. Ощущаешь теплую кровавую жижу, пальцы не слушаются.
Антон ворчал, бил пинцетом по костяшкам моей кисти.

— Учись двумя, тремя пальцами завязывать узлы. Чтоб ни кровинки! Пальцы хирурга — пальцы музыканта!

Антон сам хорошо играл на скрипке. И я стал тренировать пальцы. На мандолине часа по два упражнялся. Учился вязать узлы вслепую. Все чаще задерживался в анатомке.
Но я знаю, все эти сомнения, неуверенность в себе — только перед началом работы, точно так, как у солдата перед первой атакой. Все до первого раненого, до первого разреза скальпелем, а потом? Видишь размозженные сосуды, растерзанные мышцы, раздробленные кости — раздумывать, некогда: нужно действовать, спасать жизнь. Чувство ответственности делает тебя решительным.

Раненые стали поступать в операционную еще засветло. Это Колькина работа. Доставляют их санитары Давиденков, Халфин, Плотников и Ахад. Бой продолжается. Из окошка видна верхушка дальней центральной сопки. Там дым, взрывы. Немцы сдали ее и теперь обстреливают.
Выхваченные из боя раненые сгоряча курят, курят. Между затяжками говорят, что наши заняли уже две сопки.

— Керчь в гриву, а мы фрицу в хвост — рази он теперь выдержит,— захлебывается не то от боли, не то от возбуждения парень в серой окровавленной кубанке.

Солдат постарше, с перевязанной рукой, которую он поддерживает у груди, как младенца, говорит:

— Метров триста проскочили... Потом гранатами... Фриц было хвост поднял, так мы в штыки ринулись и... погнали...

И другие уверены, что наши сегодня погонят немцев далеко.
Обработка ран, перевязка крупных сосудов, ампутации... Безостановочно.
Оперируем с Копыловой в резиновых перчатках, не снимая их: сполоснем руки в тазу в растворе нашатырного спирта — и дальше.
Рая дает наркоз. Эфира мало, прибегаем часто к местному обезболиванию — «замораживаем» раны хлорэтилом. Раненые люто матерятся. Петро с трудом, напрягаясь до хруста костей, удерживает бедняг на столе.

— Потерпи, дорогой, ну потерпи,— уговаривает Рая то одного, то другого, вытирая салфеткой мокрые лбы.

Нам крепко помогает Ксеня. Она опытная операционная сестра.
Осложнение. Застряли с Копыловой — перебита плечевая артерия, никак не можем перевязать ее. Наверное, устали — три часа у стола без передышки. И свет фонарный плох — тени от рук, скальпеля, колеблясь, загораживают рану.

— А выше? В проекции попробовать разрез,— подсказывает Ксеня. И подает мне желобчатый зонд. Копылова делает взмах скальпелем дальше от раны, в пределах здоровой ткани. Я отодвигаю зондом край двуглавой мышцы. Ищем артерию. Ага, вот где ты, голубушка! Подвожу лигатуру. Все в порядке. Зря нервничали.

Часов в семь приносят сержанта, раненного в грудь. Задыхается. Лицо — сплошной синяк. Кашляет кровью.
Давиденков говорит:

— Из отряда Чайки.

Раненый слова сказать не может. От недостачи кислорода глаза лезут на лоб. Слышно, как булькает кровь в ране.

— Открытый пневмоторакс,— бросает Копылова.

Иссекаем края раны, зашиваем плевру, приближая ребра друг к другу. Рая вводит атропин. Раненый воскресает. Уже ворочает языком.

— Живьем хотели нас взять... Трех хлопцев потеряли... Чайка вывел.

— Чайка сам цел?

— Пуля его не берет.

Начали обрабатывать рану на голени — гул, рев врывается в операционную. Кто-то орет истошно:

— Воздух, воздух!

Бросаюсь к окну — немецкие самолеты. Жуткий рев словно раздувает помещение. Показываю жестами Копыловой и Ксене, чтобы спускались в подвал, но они не трогаются. Ксеня невозмутимо держит руки перед собой, пытаясь сохранить стерильность. Копылова прикрывает рану салфеткой. Раненый клацает челюстью. Опять задыхается. Порывается встать. Петро, наваливаясь, удерживает его.

— Рая, марш в подвал, успокой раненых,— кричу ей на ухо.

Вой нарастает. Наверное, пикируют. Взрыв. Дом трясет, кажется, расходятся стены. Куски штукатурки, дранки сыплются на операционный стол. «Звяк, звяк» — в эмалированный таз, рикошетя, упал осколок. Внезапная тишина, и снова рев над головой и — «дррр! та-та-та...».
По крыше застучало, затарахтело дробно. В проеме окна метнулась тень остроклювого «мессера»... Сволочь, бьет из пулемета.
Из подвала слышатся крики. Бежим. Одного убило и двоих ранило — осколки залетели в крохотное окошечко, чуть выглядывавшее над землей.
Приводим в порядок операционную и продолжаем оперировать.
Снова налет — возле входа торчит бомба, не разорвалась.
Чувела считает, что операционную отсюда нужно переводить, предлагает водохранилище, где был КП Нефедова.
Моряки приносят на плащ-палатке лейтенанта. Раздели— ахнули: нет живого места — ноги, руки, голова, бок истерзаны осколками. Лицо обгорело. Удивительно, раны не свежие. Сам он весь в грязи, в крови, мокрый, вымученный.
Остановили кровотечение, почистили раны. Не нравятся ноги: раздробленные кости. Раненый почти в шоковом состоянии.

— Рая, возьми одну ампулу кровозаменителя из НЗ,— говорит Копылова и вздыхает.

Наше НЗ — всего десять ампул с кровозаменяющей жидкостью Тарковского.
Моряки не уходят, ожидая конца операции. Когда лейтенанта выносят (он еще спит под наркозом), угловатый старшина с золотым зубом, переминаясь, спрашивает:

— Лейтенант наш жить будет?

— Состояние тяжелое. Крови много потерял.. Двадцать шесть ран... Почему поздно принесли, ведь ранен он не сегодня?

— Так он трое суток пролежал на нейтралке... Подобрали, когда третью сопку отбили. Думали, не живой,— глухо, словно в кулак, говорит старшина.— Трупы навкруг... А он как застонет: «Пить...», а сам лежал-то у ямы с водой... Мы к лейтенанту, а там мин понатыкано, как картошки. Так мы привязали крючок на веревке, зацепили за одежду и потащили. Вот тогда и раны, видать, растревожили.

— Как же лейтенант попал туда? — допытывается Петро.

— Это еще в ночь, когда высаживались. Ему Героя нужно дать.

Противотанковая рота Щитова — пятьдесят моряков — одной из первых высадилась в поселок и попала на минное поле. Лейтенант сразу подорвался. Остальные залегли. Немцы немилосердно палили из орудий, минометов.
Когда Щитов очнулся и огляделся вокруг, понял: оставаться на месте — значит всем погибнуть. Нужно поднять людей, во что бы то ни стало поднять.

— Ко мне! — закричал он.

Два бойца и этот угловатый старшина бросились к командиру. Он приказал положить себя на плащ-палатку и нести вперед.

— За мной, кто знает Щитова, за мной!

Рота рванулась в атаку.

— Пробились на высотку, а там перемешались свои, чужие,— рассказывает старшина.— Врукопашную: ножами, лопатками. Лейтенанта мы в сторонке, обок блиндажа положили. А потом немец танки бросил и как шуганул нас с сопки, в такой каше не успели лейтенанта забрать.

...До глубокой ночи работаем. Гимнастерки, халаты мокрые. Устали смертельно, больше пятидесяти раненых прооперировали. Выхожу на воздух. Ветер с моря обдает влагой. Свистит. Опять шторм.

— Доктор, вставайте, доктор! — кто-то тянет меня за сапог. Вставать неохота. Тело болит, будто побитое. Еще бы поспать. Опять теребят.

— Сейчас,— ворчу я и приподнимаюсь. Рядом похрапывает Колька — он пришел с передовой перед рассветом. Я так и не мог проснуться, хотя смутно понимал, что Колька укладывается возле меня. Он скрутился бубликом, весь в грязи. Подальше от него шумно, с присвистом храпит Давиденков, в глубине, в темноте, Пермяков скрипит зубами.

Дронов в сарае возится у догорающего костра, дымок обволакивает большой черный котел.

— Чаю похлебайте,— предлагает Дронов.

— А чего-нибудь посущественнее нет?

— Пайка колбасы... Сухари.

Наскоро съедаю колбасу, выпиваю кружку солоноватогорького кипятка и выхожу во двор. Навстречу бежит Чувела.

— Я уже была у Нефедова — дал «добро». Связисты вытряхиваются из водохранилища.

— Значит, перебираться.

Раненых оставляем в клубном подвале — он все-таки крепкий. Подходим к водохранилищу. Савелий отбивается от связистов. Длинношеий в мичманке цедит сквозь зубы:

— На готовенькое, значит. Для вас делали? Салаги! — и сплевывает.

— Слушай, друг, может, сам к нам придешь за помощью... Мы тебя без очереди примем,— говорит аптекарь.

— Заткнись,— свирепо цыкает на него другой связист,— век бы вас не видать...

Они перетаскивают рацию и причиндалы к ней. Связистов было восемь человек. Двое из них с запасной рацией пока останутся здесь, остальные идут к сопке, ближе к КП полка.

Водохранилище вместительное и сухое — бетонированная цистерна. Местные жители использовали его для сбора питьевой воды. Савелий вымеривает пол.

— Семнадцать шагов в длину. Шесть — ширина... Подходяще. Высота тоже (подпрыгивает) — рукой не достать.

Связисты перегородили водохранилище досками — в одной части, меньшей, стояла рация, в другой — нары, столики. Роскошно жили.
В меньшем отсеке решаем сделать аптечный склад, там же будут жить Копылова, Ксеня, Мостовой и Петро. Большой отсек — в глубине операционная, а при входе перевязочная. Люк в потолке закладываем, оставляя только щель для вентиляции. Перетаскиваем и устанавливаем наше нехитрое имущество. Через два часа готовы к приему раненых.

На левом фланге наши и сегодня продолжают наступление. Немцы яро сопротивляются, контратакуют. Опять расхрабрились — под Керчью притихло, гул орудий чуть слышен. Но мы не верим, что там все поломалось. По солдатскому телефону слухи добрые. Одни говорят: наши вроде перегруппировывают силы. Другие: к нам прорвались оттуда два танка. Значит, жди еще. Третьи уверяют, что к поселку пробились на лодке партизаны — разведчики из Старо-Карантинских каменоломен.
Занимаемся ранеными, которых принесли под утро. В операционной темновато. Работать можно только при свете фонаря и коптилок. Желтые лица, рдяные простыни. Глухо позвякивают инструменты. Уверенная команда Копыловой: «Следующий!» Еще раз убеждаюсь, что Копылова очень выносливая. По-мужски крепкие руки. И нервы. Недаром сам Батя дал ей на Малой рекомендацию в партию — об этом мне сказала Ксеня.
Крики раненых оглушают — это отдается, как в колодце. На исходе эфир и перевязочный материал.

— А как дальше? — спрашивает Рая.

— Экономить,— отвечает Копылова.

Что значит экономить? Мы делим один флакон эфира, в котором двести пятьдесят кубиков, на пять-шесть человек. Если не прибудут катера или с самолетов не сбросят — не знаю, как будем жить.
В перерыве, часа в два, к нам заглядывает Колька.

— Ну, что, бюрократ, все цацки свои переписываешь? — поддразнивает он аптекаря.

— Noli me tangere — не тронь меня, я ассистирую.

Савелий сегодня помогает нам вести операционный журнал.
Дронов принес обед — жиденький суп из горохового концентрата.

— И дисерта есть,— он раскрывает чугунок. Там печеные бураки.

— Ты знаешь, какой номер отколол наш «академик»? — спрашивает Колька.

— Какой?

— Блиндаж себе строит.

— На кой черт?

— А вот на кой... После вчерашней бомбежки — мандраж... Ребята всю ночь раненых таскали, не отдохнули как следует, а он их заставил рыть... Вон, полюбуйся.

Выходим в траншею. Верно, на огороде, среди бурьяна, метрах в ста от водохранилища горбится почти готовый блиндаж. Давиденков и Плотников накатывают бревна.

— Вот и ответ Чувеле на вчерашнее разногласие,— кисло усмехаюсь я.

— Для раненых, значит, не нужно укрытий... А для себя? Мы еще вчера поддержали его. С этой минуты он для меня — ноль. Трус несчастный...— Колька сплевывает и закуривает. Погодя говорит мрачновато: — Теперь нам придется зарываться в землю по-настоящему, под Керчью заело. Фронт не прорвали. Я Ганжу из штаба видел...

— А разговоры о наших танках, партизанах?

— Звон... Танков не было. А партизан немцы перехватили. Вот так... Начинается осада.

_________________
Изображение Изображение Я В контакте. Группа В контакте.



За это сообщение автора Руслан поблагодарили - 2: ruslana, Черновъ
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Сорок дней, сорок ночей
СообщениеСообщение добавлено...: 18 апр 2014, 14:58 
Не в сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 18937
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 4235 раз.
Поблагодарили: 7266 раз.
Пункты репутации: 75
Глава 12


Колька не выдумывал. На другой день, хотя море было бурное и тучи метались над самой водой, слева из-за скального выступа показались немецкие самоходные баржи. Вблизи мы не видели их ни разу. Баржи шли со стороны Камыш-Буруна. Темно-шаровые, под цвет свинцово-серых волн, они сидели низко в воде, вытянув длинные, похожие на сигары тела. Раздвоенные, как пасть, носы зловеще приподнимались над гребнями. «Ду-ду-ду» — гудели мощные дизели. Четыре баржи быстрым ходом, оставляя позади вспененные борозды, на виду направлялись к Тобечикскому мысу. Мы в это время вышли на обход.

— Обнаглели, однако.

Было видно, как немцы в бескозырках свободно ходили по палубе. Чернокрестный флаг трепыхался на мачте. К нам подбежал Шахтаманов.

— И... Ай-да-лай! Дай пушка... Пэ-тэ-эровский ружье... Я им кишки-мишки выпущу...

— У них на барже восемнадцать огневых точек, броня,— сказал Петро.

— Дай мне ружье только! — старшина метнулся на берег.

Баржи, развернувшись, у мыса повернули назад. Да, это была наглядная демонстрация. Мол, имейте в виду: «Море закрываем, блокируем».
Если вчера ночью катера не сумели пробиться к нам, то теперь, когда появились эти стражи?!

— С сегодняшнего дня будем стирать использованные бинты,— говорит Копылова.

— Может, Мостового послать в дивизию, в медсанбат — попросить взаймы немного эфира?

— Попробуем...

Продолжаем обход, подходим к клубу. Из подвала доносится голос Чувелы. Проводит политинформацию, читает сводки. Она их хранит вместе с пистолетом в кобуре.

— Двухдневный бой дорого обошелся врагу... Восемьсот гитлеровцев на тот свет отправили, шесть автомашин, два танка подбиты. Пулеметы, сотни автоматов захватили наши гвардейцы. И даже ящик с крестами — наградами.

— Целый ящик?

— И аккордеон, гитару и две губные гармошки.

— Давай их сюда! Мы оркестр составим — фрицам на нервах поиграем.

Лейтенанту Щитову сегодня лучше. Могучий организм. Он разговаривает. Голова и правая половина лица забинтованы, нос клювом торчит.

— Когда фрицы танки бросили... Потерял я сознание. Утром, как в чаду, слышу — немцы ходят, шпрехают: «Аллес капут!» Сапогом меня стукнули. Опять провалился в мертвую темь. Потом опять вроде живой — звезды вижу... Захотел пить, а повернуться не могу...

Приблизительно через час после ухода барж, когда ветер разогнал тучи, прилетели «илы».

— Это в отместку за баржи!

— Если б немного раньше...

Сбрасывают парашюты. Кремовые зонты с грузом болтаются в воздухе. Ветер относит их на сопки. Захлопали часто зенитки. Нервно затявкали пулеметы. В небе возникли белые облачка разрывов. В самолеты немцы не попадали, а грузы исчезали.
Колька с санитарами и Шахтамановым помчались на сопки. Вскоре притащили груз вместе с парашютом. Не терпелось, сразу стали распаковывать длинные брезентовые мешки. В первом оказались медикаменты и главное — эфир и перевязочный материал. Ура! Во втором — продукты: сахар, шоколад, вино.

— Вот хорошо! — захлопала в ладоши Чувела.— Раненым праздничные подарки сделаем!

А ведь завтра действительно 7 ноября. В этой кутерьме о празднике забыли.

...Вечером в перевязочную набилось полно народу. Радист будет принимать доклад из Москвы.
Наши, санротовские, ходячие раненые, соседи-хозяйственники расселись на носилках, ящиках или просто на полу. Мы с Колькой устроились у двери. На столе — ящик-рация. Зеленый глазок. Белобрысый радист крутит, настраивает. Чадят коптилки.
Рядом с радистом примостилась Чувела — вытащила блокнот, карандаш.
Море рассвирепело— бьет, гупает. В водохранилище как в тоннеле. Все примолкли. Вытянув шеи, следят за радистом, вслушиваются в треск, писк, вырывающийся из темного ящика.
Поймал! Однотонный шум, глухое покашливание — включен зал. Слышны шаги. Рокот аплодисментов. В тишине, слышим, звякнул графин, забулькала вода... Знакомый с акцентом голос. Сталин говорит медленно, негромко, давая возможность подумать.
Мы придвигаемся ближе к рации.
О чем он говорил?
О переломе в ходе войны. О том, что наша армия прошла с боями от 500 до 1300 километров и что уже освобождено две трети родной земли.
И все мы засмеялись, когда он сказал: «Кому пироги и пышки, а кому синяки и шишки».
Радист скорчил рожу и хлопнул себя по белобрысой башке. Савелий повторил: «Пышки-шишки», но на него зашикали.
Мы верили каждому его слову. И было еще странное чувство — где-то там, за тысячу километров, Москва, светлый зал, а мы здесь, в полутемном, сотрясающемся от взрывов убежище, но между нами прямая связь, которую нельзя оборвать.

В девять обстрел. Прожекторы. Ракеты. И обычная суматоха на берегу. Высадка проходит в таком темпе, что не удается посадить раненых. Несколько кораблей немцы подбили у самого берега.
В санроту поступают раненые, пострадавшие во время высадки.
Поздно ночью моряки из патруля принесли девушку. Почти голая — только шинель черная наброшена. Нашли окоченевшую, полуживую на песке.
Мы растерли девушку спиртом. Напоили чаем, уложили в отсеке связистов на нары. Зовут Зиной, медсестра. Дрожит, колотит всю — никак согреться и уснуть не может. Ее носило по морю пять часов. В проливе мотобот подорвался на мине и перевернулся. Она держит меня ледяшками-пальцами за руку, распатланная, страшненькая. Всхлипывает:

— Выплыли только два морячка и я... Морячки поснимали с себя все — остались в одних тельняшках. Держимся за борт. Волны сильные, вода ледяная. Они решили плыть к берегу. Я осталась. Потом один вернулся, другой пропал. Чувствую, с каждой волной силы теряю. Морячок говорит: «Помоги, я влезу на мотобот, потом тебя втяну». А я не могу. Закрыла глаза. Ну, думаю, конец. Еще удар... Волна. И вдруг под ногами песок. «Вставай, морячок»,— говорю. А он молчит — мертвый, замерз в воде.

Зина и после рассказа не успокаивается. Плачет.

— Что там воет так?

— Волны... Море...

— А мне кажется, кричит кто-то. Пятьдесят ребят на мотоботе, и все на дно пошли... Родненькие! Паренек один все шутил перед посадкой: «В Черном море много керченских селедок — хорошая пожива им будет».

Отлежаться ей нужно, прийти в себя. Это нервный шок — все пройдет. Лишь бы пневмонию не схватила.

Вот и мой первый фронтовой праздник. С утра немцы открыли бешеный огонь по берегу и поселку. На море шторм. Туман и дождь — кругом мутью заволокло. «Трах-тр-ах-тр-ах!» — рвется где-то близко от водохранилища.

— Праздничное настроение фриц хочет испортить.

— Злится за вчерашний день...

У немцев действительно есть причина злиться. Взят Киев! В сводке Информбюро говорится и о нашем десанте. Читаем, перечитываем переписанные рукой Чувелы строчки:

— «Северо-восточнее Керчи наши войска, сломив сопротивление противника, овладели сильно укрепленными пунктами: Маяк, Жуковка, Опасная, крепость Еникале, Баксы, Капканы,— создав в этом районе плацдарм по фронту 10 километров и в глубину 6 километров... Южнее города Керчь десантные части овладели сильно укрепленным пунктом противника Эльтиген... Атаки против наших высадившихся частей были отбиты с большими для противника потерями...»

Что еще хорошего? Оказывается, вчера среди высадившихся были ребята из нашего полка: рота автоматчиков и хозяйственники. Высадился и полковой повар Сашка Басс-Тихий.
Сашка с Дроновым уже спаялись, с утра успели оборудовать настоящую кухню на хоздворе.
Сашка забегает к нам свеженький, в белом фартуке — фасон держит. Тараторит:

— Меню праздничное — во! Без повара, вижу, вы тут, совсем отощали. Сготовил на обед борщ с лавровым листом и перчиком. Гуляш из консервы и картошки.

— Да... Если бы Батя не прислал вчера для раненых мешок картохи, ты б сготовил,— поддевает повара Петро — И две бутылки коньяку впридачу и шоколаду... Вы то что с собой привезли? Вошь на аркане.

— А что б ты делал? Пробоин-дырок в мотоботе как в друшлаке — воды по колено... Команда: «Бросай все за борт!» И давай выкидывать: американские ботинки, желтые с блестящими застежками везли, белье нижнее из чистого батиста, консерву, сухари, спирт в литровых бутылках... Вещмешки туда же. Только я свой вещмешок не бросил — мой инструмент там: половник, нож, ложка, специи...

— Ладно, Саша, не обижайся. Твоя профессия для живота хороша.

— У меня спирта бутылка есть,— доверительно сообщает мне Сашка.— Вечером отметим?

— Отметим!

Такой сильный обстрел, что мы решили отменить повторные перевязки: раненых носить в перевязочную опасно. Пройдем с Копыловой в подвалы, кузню и на месте перевяжем.

— Главное, не пропустить послеоперационного кровотечения и гангрены,— внушительно говорит она.— А то вот случай был на Малой. И хирург как будто квалифицированный! — Копылова всегда говорит о хирургии с такой ревностью, словно она одна ее и любит. Но, может быть, это и хорошо.— Да... Бойцу попала мина в верхнюю треть бедра и не разорвалась — торчит стабилизатор. Конечно, за такую операцию не каждый возьмется. Хирург выгнал всех из операционной — оставил одну операционную сестру... Мину извлек благополучно и повесил на дерево — смотрите, мол, какой я. А полость хорошо не осмотрел, у раненого — прободение кишечника, потом внутреннее кровотечение... Погиб.

Выходим из перевязочной.

— В клуб, а?

Раненые рады нашему приходу. Халфин заканчивает бритье.

— Всех побрил без подскока,— докладывает он.

— Какого подскока? — удивляется Копылова.

— Если бритва тупая, клиент подскакивает.

Поздравляем с праздником. Рая разносит вино, каждому по мензурке. Сколько того вина? А уже пошли разговоры, воспоминания, шутки.

— Доктор, и вы с нами.

— Коньячка в три бурачка.

— А закусон?

— Языком закусим.

Я говорю, что сегодня будет настоящий обед.

— Сашка сварганит, факт... Он с морской бригады.

— Кок на флоте равен полковнику в пехоте.

— Э, вот до войны праздники справляли... Ну, конечно, разговеемся, потом с жинкой гулять. Она у меня — кра-а-савица, солидная! Сам тоже приоденусь — брюки клеш, бостоновый пиджак... Шляпо. По главной улице чин чином пройдешься. А потом в кино — «Горячие денечки». Вечером — гости... Патефончик...

— А я всегда демонстрацию открывал: у меня мотоцикл — зверь... Как рванет!..

— А я с баяном...

— После демонстрации люди пить-гулять, а меня в лес, на речку тянет... Снасти беру, люблю на природе...

— Так, вообще, я тихий, а выпью — в драку лезу. Праздники боком выходят.

— Маслом закусывай — никогда пьяный не будешь...

Я тоже вспоминаю праздники. Самые светлые, в школьные годы. Думаю о мае. Потому что сейчас туман, ледяной ветер. Обычно в мае в поселке всегда каштаны распускаются.
Перед этим прошелестят два-три легких весенних дождика. И каштаны выпускают семипалые, парашютиками, листья с розовато-белыми метелками.
Я играю в школьном духовом оркестре на альте. Толька Ганаполя тоже дудит на «альтухе». Олег и Мартын — на трубах-корнетах...
Тольки уже нет в живых... И Мартын погиб...
Перед праздником мы усердно репетируем. Дирижер наш, маленький, пузатенький, с громкой фамилией — Шаляпин, разрешает взять инструменты домой, почистить.
Я драю, драю свой альт мелом так, что он начинает сверкать, как бабушкин самовар. И повторяю, дую... Гаммы ахроматические. Такты ногой отбиваю: «эс-та, эс-та, эс-та-та-та!».
Утро как по заказу: солнечное, без облачка. Каштан под окном не подвел — весь в цвету. И вдалеке, за домами, за купой яркой зелени, террикон лиловый принарядился — на верхушке копра красная звезда сияет.
Во главе колонны, с трубами, гордо вышагиваем мы по мостовой. Ноты с веточками сирени пристроили на инструментах.
Плывут, пламенея, знамена над головами. Песни, крики, смех волнами перекатываются.
Оглянешься — в глазах рябит от бесконечного людского потока: за нами детдомовцы, студенты техникума, мартеновцы, прокатчики, сталевары. С лампочками в руках шахтеры идут, среди них — Никита Изотов, прославленный на всю страну.
«Учиться так, как рубит уголь Изотов!» — качается плакат над нами.
Площадь. Памятник Ленину. Невысокий из бетона пьедестал, и Ленин, небольшой, похожий на знакомого мастера-доменщика, держит в руках помятую кепку и улыбается. Лицо у него, как у металлурга, красноватое от руды.
Дирижер круто поворачивается. Брови на лоб полезли, взмахивает трубой. И мы, впиваясь губами в мундштуки, вдуваем весь жар своей юности в звонкоголосую медь:

Кипит, ломая скалы, ударный труд,
Прорвался с песней алой ударный труд...


Возвращаемся в водохранилище. Нас ожидает майор Чайка с батальонной медсестрой Женей.
У Чайки на плечи накинут ватник, правый рукав гимнастерки болтается пустой.

— Не хотел идти... Экземпляр,— жалуется симпатичная, с косицами Женя.— Насилу привела. Рука-то ведь пухнет.

— Не шуми, Женька,— сводит извилистые брови Чайка.— Пугает, а мы уже пуганые. Медицину слушать, так и воевать некогда.

— А все-таки пошел.

— Если бы не Батя — ищи-свищи...

Рану обрабатываем под местной анестезией; терпит, лоб мокрый, шея мокрая. Закончили — укоряет:

— Хоть бы, черти, перед этим спирту дали... Ковыряли, как сапожники...

— Расскажи лучше, как в окружение попал?

— Зубы не заговаривай, доктор. Спиртику и сейчас можно... А попал обыкновенно. Как выбили нас с первой линии — немцы сразу стали отрезать. А там степь голая. Попробовал взять фрица на «полундру» — не получилось... Троих ребят потерял. Пришлось занять оборону подвижную: двое отдыхают, а трое бегают по траншее и стреляют. Потом меняются, чтобы без перерыва огонь...

Чайка морщится — просыпается боль. Спрашивает:

— Закурить можно?

— В перевязочную выйди.

Вдруг начинает ругаться:

— Я им, паразитам, одного не прощу. Хотели живьем нас взять, гады, навозом забросали... Ну, гранатами бы, куда ни шло. А то навозом. Когда прорвались, я к Бате... Обнял меня, а потом говорит: «Иди к морю, вымойся — дух от тебя...»

Не успел Чайка выйти в перевязочную, зовет Женя.

— Удержите того ненормального — хочет в батальон.

Объясняю Чайке, что может быть послеоперационное кровотечение и тогда снова придется возвращаться в медсанбат — лучше уж здесь отдохнуть, да и обстрел видишь, какой...

Чайка бурчит:

— Праздник без ребят — какой праздник?

Пока раненых нет, занимаемся разными делами. Савелий наклеивает на бутылочки этикетки, расфасовывает порошки, Ксеня проверяет кровоостанавливающие зажимы, готовит марлевые тампоны-шарики. Копылова дописывает в операционный журнал. А я в перевязочной, примостившись на ящике у входа, точу скальпели на бруске. Напротив, прижавшись к стене, сидит Женя, возле нее, опираясь на здоровый локоть, полулежит Чайка. Густая спутанная шевелюра лезет ему в глаза. Женя трогательно поправляет его-волосы. От близких разрывов в водохранилище сильный резонанс. Звенит и пульсирует в ушах.

— Крыша у вас ненадежная,— замечает Чайка.— Снаряд семидесятипяти пробьет.

Прилетают самолеты. Наши. Много. Хорошо бомбят и прочесывают пулеметами передний край врага. Сбрасывают парашюты. Кое-что достается и нашему медсанбату: галеты, сухофрукты. Обстрел немцы прекращают. В перевязочную заглядывает ординарец Бати Алексашкин.

— Чувелы здесь нет?

— Нет.

— А Раечку можно?

— Ты что, любовь пришел крутить, капельдудкин? Раечку захотел,— хихикает Савелий.

— Какая там любовь? Дело есть...

Раечка была в кузне. Алексашкин выходит с ней в траншею и с таинственным видом начинает что-то нашептывать. Ну, что ж — дела так дела... Не допытываемся. Хотя он сам не вытерпел и, уходя, сказал:

— Вечером приду... Новости будут с музыкой...

Действительно, вечером Алексашкин снова появляется у нас в сопровождении добродушного, с подбритыми бровями старшины и рыженького моряка. Какие они фасонистые, надушены! У старшины — аккордеон трофейный, перламутром отделанный. Морячок с гитарой — на грифе бант.
Алексашкин вытаскивает из кармана губную немецкую-гармошку, пиликает.

— Это ты здорово придумал с оркестром! — потирает руки Колька.

— Нет, это Батина придумка,— говорит Алексашкин.— Он у нас знаешь какой заядлый насчет самодеятельности... В сорок первом его прислали к нам комиссаром в станицу Пролетарскую... Там в клубе — полный набор духовых инструментов... Блеск! А играть некому... Батя сразу купил — семь тысяч отвалил... Ревизия нагрянула — с Бати гроши хотели удержать. Так он на документе написал: «Выплачу после войны».

— Давай с нами садись. Сейчас Басс спирт принесет,— предлагает Конохов.

— После концерта...

Тут подошли Раечка и Чувела. Вот оно что! Значит, у них по программе. Мы просим Дронова, чтобы испек картошки, и всей капеллой направляемся к раненым.
Получилось здорово. Оркестр хоть и небольшой, но играли с душой. И сценки придумали. Рыженький морячок представлял немецкого доктора, а Алексашкин — больного фрица.

— На что жалуешься, фриц?

— Лихорадит, господин доктор. Бросает то в жар, то в холод.

— Когда это бывает?

— Когда морская пехота наступает...

Раненые довольны — перед этим еще обед сытный, вино. Хлопали артистам, смеялись, стучали костылями о стенки подвала. А когда Раечка запела: «Прощай, любимый город»,— раненые подхватили. Даже санитар Ахад, молчаливый, заросший чертяка, застыл в дверях, улыбаясь, шевелил губами.

— Что, Ахад, нравится?

— Якши песня... Якши...

С музыкантами обошли все отделения и вернулись в сарай. Дронов сидел у костра — обломанным штыком ворошил почерневшие обуглившиеся картофелины.

— Готова! — вытащил картошку из золы. Подул. Переломил пополам: — Рассыпчатая...

Ветер выл, хлобыстал плащ-палаткой, прикрывавшей вход. Хлестал, барабанил дождь. Трещали колья в костре. Ярко-игроватыми языками вспыхивал бурьян-колючка. Дымило, но было тепло. Мы разлили спирт по кружкам и выпили за праздник и победу. В голове закружилось, затуманилось. Я подумал, что недавно, утром, с грустью вспоминал о предвоенных праздниках, жалел, что они такие неповторимые, как и моя юность. А сейчас мне думается, я ошибался. Разве можно что-либо сравнить с великой дружбой, рожденной в беде, под огнем? Что может быть выше товарищества, братства у походного костра в холодную, беспросветную ночь! Хочется говорить друзьям только слова любви. Я обнимаю за плечи Кольку, и Конохова, и Сашку Басса... Старшина, прижав широкий подбородок к планке аккордеона, выводит вальс.

— Ромку бы сюда, а? — говорит Колька.

— Могло быть хуже,— смеюсь я.

— Нет, все-таки здорово, что мы здесь,— говорит Конохов.

— Лучше, если бы мы отсюда скорей смотались,— подгребая головешки к костру, вставляет Дронов.— Беспокойства много...

Тоже правильно, старина... Тебе бы, вообще, сейчас хорошо сидеть дома и слушать, как твой внук, ты его называешь Пушкиным, на баяне играет... Эх, война, война...

_________________
Изображение Изображение Я В контакте. Группа В контакте.



За это сообщение автора Руслан поблагодарил: ruslana
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Сорок дней, сорок ночей
СообщениеСообщение добавлено...: 18 апр 2014, 23:39 
Не в сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 18937
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 4235 раз.
Поблагодарили: 7266 раз.
Пункты репутации: 75
Глава 13


Дронов сидит на бревне у сарая и перочинным ножиком старательно строгает какую-то деревяшку. У его ног на песке лежат вырезанные из фанеры ручки, туловище игрушечного человека. Тут же тонкая проволока, шило.

— Тебе что, делать нечего?

— А я девчушке... Потешку... Сальто-морталь...

— Внуку, что ли?

Он морщит нос и смотрит на меня хитровато-добрым взглядом.

— Здесь в поселке бабка живет, осталась... При ей дочка и, значит, внучка-девочка.

— Чего же ты раньше молчал?

— А я сам учерась на них набрел... Забились в подвал... Полез за буряками, кукурузой... Ну и наткнулся.

— Как же они в таком пекле уцелели?

Старик, продолжая примерять, складывать, соединять проволочками человечка, рассказывает: бабка — калека, нога «кульгавая», у ее дочери Александры муж был моряком, погиб в Одессе. А внучка — Феня тоже калеченая: когда Александра была на сносях, поехала в Баку, мужа проведать, и случись — упала со сходней, ударилась животом. Вот девочка и родилась «сухоногенькая».
Дронов заканчивает игрушку. Таких акробатов и я в детстве мастерил. Две палочки, посередине распорка. Суровая нитка вверху натянута — это трапеция, на ней человечек. Сожмешь чуть концы планочек, акробат на руках выжимается. И стойку может сделать.

— Доктор, хотите, сходим вместе. Отнесем малой...

— Недалеко?

— Не...

От нашего двора это домиков через десять. Разбитая хатенка — груда камней. Кругом воронки. На огороде насыпь. Погреб. Спускаемся по ступенькам. Полутемно. Сыровато. Бабка — дряхлая, согнутая пополам. Черное лицо, на подбородке длинные седые волосы. Охает.
Дронов взял с собой несколько грудок сахара и галеты.

— Вот, захотелось посолонцевать,— говорит он бабке, протягивая сверток.

Бабка ковыляет к бочке. Достает хамсу — крупную, жирную.

— Ишо Тимофей засолку делал,— шевелит она втянутыми губами.— Господи, иде он сейчас?

Хамса Дронову не нужна. Почти в каждой хате она есть: поешь, а потом хлещешь воду целый день. Но Дронов дипломат. Перед тем как шли сюда, он объяснил: «Так вроде неудобно дать, а вот на обмен бабка пойдет».
Бабка накладывает полный котелок хамсы.

— А где Александра? — спрашивает Дронов.

— К морячкам побегла. Сидайте (это она ко мне). Може, водички хотите? В макитре сладкая есть.

Я отказываюсь.

— Феня, посмотри, и хто пришел,— кричит бабка.

Из вороха одеял, тряпья высовывается черная головка, странные недетские глаза. Девочка лет шести. Лицо белое, почти прозрачное, давно не видавшее солнца. Руки тоненькие. Чешет их.

— А я тебе чего, малая, принес! Акробат... Сальто-морталь. Алле-гоп... Фокус-покус!

Дронов показывает все номера, на которые способен акробат. И сам кривляется. Девочка не реагирует. Дронов протягивает игрушку. Молча берет, синеватые губы чуть вздрогнули.

— Ты боишься нас? — спрашиваю.

Она не отвечает.

— Туга на ухи она,— поясняет бабка.— От бонб. У первый день, как высадились... Солдаты рядом стояли. Бонба попала — всех поубивало, одиннадцать душ было... Царствие им небесное!

Приходит Александра. В солдатском ватнике, высокая, сухая. Приволокла громадный узел с бельем.

— Простирнуть ребятам. Все грязные — вши едят.

Дронов говорит, что я доктор.

— У мамы ноги пораспухали — снять бурки не может... А у Фени все тельце в болячках — расчесала... И ушки...

Обещаю принести марганец и камфоры. Интересно, как им удалось остаться здесь?
Александра рассказывает, что немцы за день до высадки приказали жителям немедленно эвакуироваться в степные села.
Погрузили и они свое барахло на тачку. Началась стрельба, у дамбы снаряд разорвался, бабку сбило — двинуться не может.
Александра тайком, огородами, перетащила дочь и мать во двор, спрятала в копне сена.

— Ранетые у нас в погребе лежали,— говорит бабка.— Матросика еще трясовица трясла — кипяток ему грела.

— Их потом забрали в школу-госпиталь,— добавляет Александра.— Я и сейчас могу взять раненых, если нужда есть.

— Конечно, нужда,— подхватывает Дронов.— Правда, доктор? Бабьи руки лучше выходют раненого.

— Правильно,— соглашаюсь я.— Вот только надо с нашим замполитом потолковать.

Идем назад, Дронов вздыхает:

— И чего дите должно мучиться... Ну, солдату положено. А дите при чем? Вы у глаза ей заглядывали? Будто у мертвого — стекляшки... Боже, потопчи во гневе ворогов наших.

Молчу. Эти немигающие, с застывшим страхом, недетские глаза я видел и раньше.
В Махачкале, осенью сорок первого года.
Работал лекпомом на эвакопункте при вокзале. День и ночь на товарняках и открытых платформах прибывали беженцы...
Без конца, на каждом поезде, тьма-тьмущая. Махачкала — тупик. Дальше по железной дороге никого не пускали. Единственно — морем на Красноводск, а парохода ждали по две-три недели.
Жили эвакуированные в клубе железнодорожников. Здание битком набито — лежать невозможно. И все-таки тех, кто находился там, считали счастливчиками — основная масса беженцев жила на берегу моря, за вокзалом. Лагерь растянулся больше, чем на километр. Грязные голодные дети с раздутыми животами, растрепанные женщины с запавшими глазницами, развалины-привидения — старики и старухи.
А я всё ходил -бродил по берегу, искал своих родных. Они тоже эвакуировались, а куда — не знал. И ждал чуда: а вдруг встречу. Пробирался через мешки, тряпье, узлы, палатки, постели, костры. Через дым, ветер, пыль песчаную, Грязь, вонь, кислятину. Тут делали все: варили, стирали, ели, спали, ругались, искали в белье насекомых, плакали, оправлялись, дрались, горели в лихорадке, торговали, меняли продукты. Как в страшном сне, проходил я сквозь тягучий, чадный, однообразный гул бездомного становья — раздавал больным пилюли, порошки. Помню двух полуслепых стариков — евреев из Молдавии. Белые библейские бороды. Высокие барашковые шапки. С ними маленький больной внук. Матери нет — убило в дороге при бомбежке. Старики совершенно растерянные, пошатываясь, одно причитали: «Ой, Мотеле, Мотеле...»
Мальчику три года. Глаза — стекляшки. Молчит, даже не плачет. Тяжело, часто-часто дышит. У него пневмония, но в больницу не возьмут — переполнено. Даю кодеин. Колю камфору. Старики все причитают. Прошло четыре дня. Прихожу на дежурство, вижу — старики повеселели.

— Сегодня мало кашляет. Заснул...

А у мальчика синее лицо и немигающие глаза. Мне кажется, он не дышит. Слушаю стетоскопом. Тело холодное. Он мертв.

— У нас гости,— встречает меня Савелий.— Морячки с подбитого мотобота. Цирк устроили.

Прошлой ночью — мы даже не знали — прорвалось несколько мотоботов. Один из них волной выбросило на берег за хоздвором. Трое моряков в высоких резиновых сапогах, с кинжалами на поясах беспечно расселись посреди двора. На плащ-палатке — бидон, таранка, кружки. Как ни в чем не бывало пируют. С аптекарем подходим к ним.

— За здоровье ваше — в горло наше! — моряк с замусоленной повязкой через лоб опрокидывает алюминиевую кружку в рот, крякает.

— Спиритус? — интересуется аптекарь.

— Чача! — отвечает горбоносый, смуглый.— Пропустим? До левой пятки достанет.

Савелий отхлебывает, морщится, краснеет.

— Рыбкой закуси,— предлагает ему моряк с повязкой.— От нее кровь густеет, шея толстеет.

— Она у нас в печенках сидит.

— Слушайте, хлопцы,— говорю я.— Все-таки щель бы нужно вырыть. Блиндаж...

— Обстреливает, дай бог,— поддерживает Савелий.— Это сейчас что-то немец притих. С горы ему все видно.

— А мы адесь зимовать не собираемся,— усмехается горбоносый.— Сорвемся... А, Туз?

Туз — это моряк с повязкой.

— Двадцать одно — всегда очко,— бросает Туз.— Всегда везло.

— Везло? А вчера перебор вышел,— вставляет с подковыркой скуластый, со щербатым зубом, старшина. Он чвиркает сквозь зубы.— Не сумел удержать катер против зыба... Тоже мне!

— Старшой,— оправдывается Туз.— Мотор ведь водой залило. А то бы разве вышло так?

Ребята кажутся знакомыми. Особенно морячок с повязкой и другой — горбоносый.

— В ночь на второе ноября сюда не приходили? Часом, нас не выбрасывали? — спрашиваю.

— Может, и выбрасывали... Разве всех упомнишь? С первого по шестое из катера не вылазили.

— Минометчики на мотоботе тогда были... И рули у вас еще заклинило,— напоминаю я.

— А, минометчики? С полка? Бородач такой, лейтенант...

— Да, Житняк.

— Мы из-за него чуть не накрылись,— говорит горбоносый.

— Живой он, бородач? — спрашивает Туз.

— Можешь встретиться.

— А ну его.

— Ту ночку не забуду,— сплевывает старшина.— Только отошли — снаряд как ударит в борт. Задраили пробоины матрацами. Вода все равно хлещет, а у нас одна помпа... Еще влепили повыше ватерлинии, командира ранило...

— Тут еще шесть чудаков с подбитого буксира подобрали,— прибавляет горбоносый.— Катер совсем погруз.

— А фриц лупит — то спереди, то сбоку. Дымовую шашку зажгли, поставили на носу — дым на нас, дыхнуть нечем. Чую, не дотянем, хоть коса вон уже. Ребята в воду. Мы с греком (старшина показывает на горбоносого) командира поддерживаем, поплыли... Добрались до базы — язык на плече.

— За тех, кто не вернулся в ту ночку залетную,— брякает кружкой Туз.

Еще раз советуем вырыть хотя бы щель, но морячки поднимают нас на смех... Выпили — весело. Минут через двадцать, как и надо было ожидать, немец со всей силой ударил по берегу и по двору. Моряки убедились, что шутки здесь плохи, и смылись в сарай-склад.
Позже я заглянул к ним. Настроение не то. Лежали, курили, молчали. Денек был трудным — немец бил без передышки.

— Ну, как, ребята, останетесь?

— Дураков нема.

— А как же?

— Сами знаем...

Разговор не клеился. Вечером, когда обстрел прекратился, моряки почапали на берег. Недалеко от кухни, среди шурхающей гальки, валялся на боку их мотобот. Стали очищать его, вычерпали воду. Потом начали возиться с мотором. Возились долго, пытались завести, но ничего не выходило.

— Свечка мокрый — зажигания нет,— сказал Шахтаманов и подался к морякам. Как-никак, он ведь бывший танкист.

Развели костер, сушили мотор.
Море было сравнительно спокойно, и, если бы мотор зачихал, могли бы отчалить. Я даже думал отправить с ними раненых. На помощь к морякам пошел Плотников, но быстро вернулся: «Злые... Лучше не подходи...»
Прожектор, вытянув щупальца, шарил по заливу.
Пустынно, только на горизонте луч зацепил, высветил силуэт корабля. Наш это корабль или нет?
Морякам удалось столкнуть мотобот в воду. Но мотор не работал.
Возвратился Шахтаманов.

— «Охотник» наш на горизонт... Моряки к нему ходить будут...

— Без мотора?

— В море прыгать будут — якорь тянуть... Кипяток принесу. Замерзать будут.

Потащил чайник с кипятком.
Туз снял с себя бушлат, брюки и, волоча якорь, привязанный к длинному тросу, вошел в воду. Лег на бок и, загребая одной рукой, поплыл с якорем. Продвинулся метров на сто, бросил якорь. Ребята стали подтягивать мотобот по тросу. Медленно, незаметно суденышко отходило от берега.
Туз опять поплыл с якорем. Мотобот отошел дальше. Туза сменил кто-то другой. И еще много раз прыгали они в ледяную воду, пока мотобот не растворился в темноте.
Примерно через полчаса мы увидели суденышко, вернее, знаки, которые оно подавало «охотнику» — размахивали зажженным факелом.

— По-моему, «охотник» идет к ним,— сказал Плотников.

Прислушались. Действительно доносился приглушенный рокот мотора.
Снова сверкнул прожектор. Разяще уперся, осветил наши корабли: «охотник» уже был не так далеко от мотобота. Ракеты вспыхнули над заливом. Сразу же немец открыл огонь из пушек и крупнокалиберных пулеметов. Завертелась оглушительная карусель. «Охотник» быстро повернул в море, а мотобот, как нам показалось, накрыло огнем.
Каково же было наше удивление, когда часа через два мотобот прибило к берегу. Живы — целехоньки, ни царапины. И мотобот цел.
Моряки не оставили своей мысли добраться до Тамани. Решили поставить на мотоботе парус. Работали всю ночь. Из парашюта выкроили треугольник. Укрепили мачту. Как раз поднялся ветер, и они вышли в море.
Опять неудача. Под утро они ввалились в санроту мокрые, зуб на зуб не попадает. Мачту поломало, мотобот перевернулся. Греку — его фамилия Келесиди — ногу покалечило.

— Шабаш... Становимся на прикол,— угрюмо буркнул старшина.

Утром на берег спустился Нефедов. Поговорил с моряками. Точно — они оседают здесь. Устраиваются в крайнем сарае-складе. Роют большую щель под блиндаж. В потолке склада пробивают ход на чердак. С разбитого катера сняли крупнокалиберный пулемет, ухватившись за стояки, силясь, втаскивают на крышу. Подначивают друг дружку:

— Смотри, Туз, надорвешься, рожать не будешь!

— Ничего... Что нам, холостым да неженатым...

Старшина стоит на крыше, как на капитанском мостике.
Смотрит на море в бинокль. Порядок!

_________________
Изображение Изображение Я В контакте. Группа В контакте.


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Сорок дней, сорок ночей
СообщениеСообщение добавлено...: 19 апр 2014, 23:44 
Не в сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 18937
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 4235 раз.
Поблагодарили: 7266 раз.
Пункты репутации: 75
Глава 14


Теперь уже ясно — скорой помощи с Большой земли не жди.
Разгулялись штормы. Пока дули ветры с Черного моря, было еще терпимо. Но вот третий день они завывают, врываются со стороны Керчи.
Пухнут, вздуваются морские валы, будто гигантские доисторические животные, всплывая, выставляют свон горбатые спины, закованные в панцири.
Грызут, клыкасто раздирают берег с таким ревом, что стрельба немцев кажется ничтожной. Дымится, разносится по двору водяная пыль.

— Разгневался борей азовский,— говорит Игорь Конохов.— Трамонтан его по-местному называют.

— А сколько он дуть будет?

— Четыре и семь дней может без передышки. Здесь норд-ост не очень силен. Вот в Новороссийске, когда бора забушует,— страх. Поезда с путей сбрасывает, корабли — вдрызг...

Листва с кустарников сорвана. Виноградники — голые, корявые лозы. Острые стебли осоки на берегу, кажется, колются на расстоянии. Лохмы туч бегут над сопками. Поселок окутан мутью, кружится, вихрится мелкая ракушка, засыпая окопы, забираясь в блиндажи, щели, перевязочную. Глаза болят, будто их наждаком трут. Не хватает воздуха. Проклинаем и погоду, и море — они сейчас играют на немцев.

Вчера на подходе были наши мотоботы и бронекатера, но так и не смогли причалить из-за бури. Вот беда! Немец все учитывает. Усиливает блокаду. Баржи быстроходные каждый вечер хищно появляются на горизонте, но теперь их не четыре-пять, как раньше, а девять-десять — плотные дозоры. (Говорят, их пригнали с Ла-Манша.) Под утро эти плавучие батареи подходят ближе к берегу и обстреливают нас из стапятимиллиметровых пушек и крупнокалиберных пулеметов.
Все сложнее доставлять продукты. Немцы добавили зениток, стали высылать на дежурство «мессера» над проливом. Наши «илы» прорываются с боем.
Мы не теряемся, приспосабливаемся к обстановке. Наш двор по-настоящему можно назвать хозяйством. Возле кузни — склады вещевой и продуктовый, начальником там старшина Раков, прижимистый мужик. Правее «дома моряков»— так называем сарай мотоботчиков — на берегу склад боеприпасов. Расширили кухню полка — Басс устроил еще отделение в клубе. В двух центральных сараях сделали блиндажи для раненых. Есть у нас и склад для парашютов — их доставляют Туз, Келесиди и старшина Свечко. Но продуктов не хватает. «Переходим на подножный корм», как говорит Басс.
Ребята ночью шарят по дворам щупами, выкапывают ямы с запрятанными бураками и кукурузой. В уцелевших чуланчиках, погребах подбирают, выскребают сушеные груши-дички, семечки, подсев для кур. Не пропадает ничего — даже зеленые сморщенные помидоры — остатки на огородах.
На кухне у Басса застаю Ваньку. Сапер с ковриком. Он приволок нашему повару мешок сухофруктов. Под самым огнем лазил. Мешок упал недалеко от желтой зенитки на высотке, это место немцы шрапнелью засыпали. Моряки и те не полезли, а Ванька, черт, прошмыгнул.

— Вот и он керченский,— показывает Басс глазами на Ваньку.— На Митридате жил, а я пониже.

— Тоже мне — мы керчане,— говорит Ванька.— Пришел к нему насчет пожрать, а он мне кашу с подсева сует. Я думал, здесь как в раю, а вы припухаете.

Басс варит компот. Запах яблок заполняет сарай, перебивая керосиновый дух. Обычно пищу у нас готовят ночью. Но Басс приспособился делать это и днем. Достает с притопленных катеров солярку — она дает много огня и мало дыма.

— Друг любезный,— обращаюсь я к Ваньке.— Как же тогда на передовую добрался? Ты совсем больной был.

Ванька презрительно выпячивает нижнюю губу, будто сплевывает семечки.

— Какой больной! Моря наглотался — и все. Доковылял до первого окопчика за дамбой — там солдат с карабином сидит. «А ну, подвиньсь». Коврик подложил, чтоб помягче, и порядок. Полезли румыны в атаку. На спинах у них горбы — ранцы. Вот лопухи! По этим горбам их видать ой как! А сзади офицер. «Алляйт,— орет,— алляйт!» Я не бью — ближе подпускаю. Бац — офицер готов. Бац — другой... Потом танки пошли. Отбились. В общем, дело было. Разыскал своих. Комбат наш, душа-человек, погиб. С новым я было загрызся: не хотел принимать, говорит: «Где шлялся?» А ребята как увидели меня: «Ванька, Ванька пришел!»

Слушаю, как друзья-керчане вспоминают то одно, то другое:

— Сашка, ты же на Кавказе сапером был... Как в повара залез?.. Сапер на голову выше любого солдата.

— Точно, выше,— соглашается Басс.— Но дело поварское тоже не халам-балам. Не евши один петух поет. Ты с нами в Шапсугской был?

— Не... Мы тогда другой части придавались.

— В станице Шапсугской убило повара. Майор спрашивает: «Кто умеет сготовить?» Молчат. Вызвался я. Пельмени сготовил — понравились. И пошло. Я с детства готовить умел. В школе, когда на экскурсию куда идем, я кашеварю.

— А я больше по птичьей линии,— говорит Ванька.— Коллекцию яичек собирал. Птиц ловил на Митридате сетками. Кусты там чижиные, щеглиные.

— Весной на Митридате подснежников уйма,— добавляет Сашка.— И карусель с музыкой.

— Я за этими яичками все курганы облазил. И здесь бывал. Муж сеструхи служил на мысу, на зенитной батарее. Надраю морячкам ботинки, котелки, а они макарон по-флотски навалят мне — от пуза. А после на пляж...

— Песок тут классный!.. Купаться приходили с Митькой на пару. Мидий пособираем — жарим на костре.

— Это тот, который на Соляном жил? Косой Митька?

— Он самый.

— Эх, мы с «соляными» дрались. Рогатки, пугачи... Это Митьке из рогатки глаз выбили... Дурачки были.

Думаю: по сути, они, Сашка и Ванька, еще совсем мальчики. Им по восемнадцать лет. Да и я далеко от них не ушел — вместе с ними, но про себя вспоминаю свои мальчишеские проделки: поездки на товарняках, походы на ставки, ловлю раков, ночевки в дебальцевских лесах, и пистолеты самодельные (я тоже их мастерил), и драки — Пивновка дралась с Зарудной, я был на стороне пивновских, потому что в нашем классе было много ребят с Пивновки. А карусели на базаре! Я даже работал — крутил — и потом бесплатно катался до одурения, до рвоты.
Сейчас рассказать бы ребятам об этом, но мне кажется, что будет не солидно — ведь я врач и постарше их.

По берегу ходят минометчики Житняка. Тихо, немцы примолкли, и хлопцы собирают мины. Узнаю молоденького впалогрудого солдатика в ушанке, Лопату, с которым вместе высаживались. Занятие опасное: все на виду у немцев — копаются, ищут занесенные песком ящики деревянные и металлические с минами. Волнами повыбрасывало. А тут же немецкие мины под ногами.

— Вчера ихний парень подорвался,— говорит Сашка.

— Здесь трехъярусные минные поля, как в Сталинграде,— поясняет Ванька...— Противотанковые, фугасные, противопехотные. Мы их снимали, но осталось еще дай боже.

— Компот сготовил, снимайте пробу,— это Сашка. Протягивает мне кружку.

Солоноват. Сахару-то нет.

— На этой воде другой не получится,— вздыхает Сашка.

С питьевой водой мучение. Больших колодцев в поселке всего три. Один на левом фланге за дамбой, другой «помещицкий» недалеко от хоздвора. И третий в нейтральной зоне, на правом фланге, возле моряков.
Игорь Конохов говорит, что когда-то здесь воды полно было: хрустальные озерца, родники, фонтаны. Город древний, поэтому назывался Нимфей — нимфы в ручьях плескались... Не верится.
Наш колодец — в переулочке пятая хата, во дворе старая акация. Глубина метров пять, изнутри выложен камнем. Воды мало, с трудом зачерпываем ведерком. Ночью во дворе собирается очередь. Сюда приходят кроме наших санбатовских и минометчики, и солдаты с сопки. Обстрел — все разбегаются. Так до рассвета. Утром уже выскребают грязь.
Собираем дождевую воду в выбоинах, на дороге из любой ямки — но сколько её?
Страдания раненых усиливает вечная жажда. Щитов, лейтенант, как-то мне сказал: «Жив останусь — буду праздновать День воды. Поставлю на стол большой графин со сладкой ключевой водой — и буду пить, пить...»
Мало того, что воды не хватает, она к тому же испорчена болотной ржавчиной.
В санроту начали поступать больные с резями в животе и поносами. В день приходит по десять — пятнадцать человек. Не дай бог, инфекция!
Санротовские тоже то и дело бегают на берег, в кусты. Дронов рекомендует народное средство:

— Терен в овражке я приметил, отвар сделать — против поноса хорошо.

Медикаментов у нас почти нет. Салол с белладонной и марганцовка — вот и все, что назначаем больным.
Копылова простудилась, кашляет, с трудом держится на ногах. Мне приходится туговато — и раненые, и больные.
К старшему врачу обратиться, что ли? Ведь он терапевт, может, поможет? Последние пять-шесть дней я его не видел и, признаться, забыл о нем. Савелий недавно под секретом шепнул, что Пермяков просил морфий. И не первый раз. Гипохондрик он, придуривается — это мнение Савелия.
Все-таки иду к старшему.
Он выползает из своего блиндажа. Опухшее лицо, небрит. Глаза мутные. Говорю о наших бедах. Моргает-моргает и, как в полусне:

— Да... да... Нужно перебороть себя... Жуткое состояние. (Встряхивается). Бактериофаг нужен... И колодец взять под охрану. Одним ведром воду набирать.

Я сам думал насчет охраны, но трудно с людьми. Пермяков, пожалуй, не сможет принимать больных — руки трясутся. Его жалко.

— Вам чем-нибудь помочь?

Он вздрагивает.

— А что? Я плохо выгляжу?

— Усталый вид...

— Вы же знаете, что такое amentia? Спутанность сознания с галлюцинациями. Вот такое на меня нападает. Все как-то пошло не туда, не так. Что-то поломалось в этом механизме.

Он показывает на голову и ни с того ни с сего говорит:

— Лажечников меня в Ленинграде в блокаду спас... Упал я на улице с голоду... Мороз! Замерз бы, а он на санках в часть дотащил...

— Может быть, все-таки лучше включиться в работу?

— Да... да... Наверное, так будет лучше,— соглашается он.

Но тут же заползает в свою пещеру. Странный человек.
Страх, обида, слабоволие, тоска? Что это — болезнь?
Часового у колодца поставили. Ахад дежурит. Вечером в той стороне шум, крик, ругань.

— Нет вода, полундра!

— Дай...

— Атайди... полундра!

— Дай, абханак несчастный...

— Атайди, стрилять будим!

Побежал на шум. У колодца стоит с термосом медсестра из школы Шура и костит Ахада на чем свет стоит. Набрасывается и на меня.

— Кто его поставил? Что за номер?

Ахад жалуется:

— Она меня талькнул. А я — пост... Мине Шахтаман поставил — приказ дал... вода нет...

Объясняю Шуре, в чем дело. Она набирает воды и бурчит:

— Со своими ранеными морячками не знаешь, что делать. А тут еще и ваша пехота лежит у нас... Ходила к Нефедову вчера. Говорю: «Заберите ваших». А он: «Здесь все свои».— «Но продукты вы на них не даете».— «Это другое дело — будем выделять».

Приглашаю ее к нам, может увидеть своих земляков.
Заходим в сарай. Зову Сашку Басса, у него и Ванька как раз околачивается. Оказывается, знакомить их не нужно — с Сашкой они вместе до седьмого класса учились в одной школе, а Ваньку помнит по Керчи: «Морда знакомая».

— Ты на Малой была? — спрашивает Ванька.

— Была...

— Значит, я тебя там и видел.

— Там чуть не погибла,— говорит Шура.— Транспорт с ранеными сопровождала — двести пятьдесят душ. Торпеду немец пустил... Два человека только и спаслись... Я да один морячок. Я на палубе была, сразу в воду прыгнула... Наглоталась воды...

Ванька смеется:

— Я тоже, когда сюда высаживался, хлебнул малость. А вообще морскую водичку пил у Анапы и на косе Бугазской — пресной не было. Только ее надо глотать сразу, без передышки, а то вытравишь.

— Все пойдет, когда нет,— замечает Сашка.

И рассказывает, как он наглотался мыльных помоев под Тбилиси в селении Махи.

— У меня тоже случай был в бане,— вспоминает Шура.— Привезли нас как-то с Малой в Геленджик помыться: вшей развели. Только стали купаться, снаряд «гух» по крыше. Ошпаренные, головы намылены, бежим, кто куда. Я почти голяком, а впереди меня совсем голый толстяк. И смешно, и грешно... Кросс! Забежали в домик. Мне тетка юбку сунула, а штанов для толстяка нет. Дала ему халат цветастый. А позже на Тамани... вручали награды. Полковник приехал. Подходит очередь моя — вызывают, медаль получаю. Полковник как-то подозрительно смотрит на меня. Спрашивает:

— Где я вас видел?

Я пригляделась и засмеялась.

— Вместе бежали, товарищ полковник.

— Как так?

— Баню в Геленджике помните? Вы — впереди, я — сзади...

Сашка приносит Шуре котелок с компотом. Шура, уходя, говорит, что у них в школе керченский парень Федька — напоролся на железную сваю при высадке. Ребята обещают проведать.
Не так страшен черт, как его малюют.
Несколько дней назад дивизионные артиллеристы, отремонтировав трофейную зенитку, подбили из нее немецкую баржу.
Значит, и бронированное чудище уязвимо.
Это подняло настроение, вызвало азарт.
И наши морячки на берегу. Туз и его компания усиленно начали готовиться к охоте за новой баржей. В окопе установили крупнокалиберный пулемет, бронебойку, возятся с лодкой.
Дежурят без смены. Бинокль Туза нацелен на пролив.
Как-то под утро резко зацокало противотанковое ружье. Затем рассыпается очередь крупнокалиберного пулемета.
Выбегаем. Сквозь туман проступает горящая баржа. Воет сирена. Текучее пламя охватило приплюснутую рубку, палубу.
В отсветах пожара видно, как немцы прыгают в воду. Получили! Баржа оседает, но все еще на ходу. Раскачивается огромным факелом.
Мы к морякам. Поздравляем. Вот молодцы. Удача-то какая! Но они злые, как дьяволы. Непонятно.

— Чего насупились? Подбили же...

Туз в ответ:

— Подбили, да не мы.

— А кто?

— Кто-кто... Один вислоухий бронебойщик.

Поверили и не поверили.
К вечеру Батя прислал на берег лейтенанта Ганжу, чтобы сообщить морякам, что они представлены командованием к награде.
А они в один голос — чужие награды не нужны. Подбил проходящий солдатик, они только добавили из пулемета.

— Солдатик! — почесывает затылок Ганжа.— Их тут, слава богу,— не десяток. Вы приметы мне давайте.

Моряки молчат, посапывают.

— У него нос румпелем и ухо одно должно быть красное,— наконец выдавливает из себя Туз и отводит глаза в сторону.

Начали искать солдатика. Попробуй найди. Искали все. Сообщили по телефону в батальоны. Как в воду канул. Может быть, убило? Ведь после этого сразу был сильный обстрел.

...На третий день к нам в санроту приковылял боец, раненный в стопу. Сам невелик, нос на троих рос — одному достался. И правое ухо покрасневшее.
Я позвал Туза — посмотри, не твой ли конкурент?
Туз прибежал, взглянул на солдатика и тут же рявкнул:

— Это он баржу подбил!

— Какую баржу?

— Ты мне арапа не заправляй. Я тебя хорошо запомнил. Хочешь, чтоб я тебе еще раз в ухо дал?

Солдатик мнется, виновато молчит и трет припухшее ухо.

— Точно, он,— еще раз удостоверяет Туз и уходит.

Обращаюсь к солдату (его фамилия, как выяснилось, Силкин), почему он не признавался — ведь большое дело сделал.

— А я им стратегическую операцию испортил.

— Какую операцию?

— Они хотели ту баржу захватить вместе с экипажем. А я откуда знал...

Позже в санроту пришел Батя. Стал подробно расспрашивать солдата, как он ухитрился подбить немецкую посудину.

— Товарищ полковник, я сам не ожидал, что так получится. С бронебойкой тащился по берегу. Вдруг вижу — она, как гроб, чернеет у отмели. Залег я. С первого выстрела — ничего. А со второго ее аж подбросило, махину такую. Кажется, я в машинное отделение угодил... Ну, а потом морячки подбежали, ругать стали... Конечно, я виноватый, операцию им такую важную стратегическую испортил.

Раненые смеются, гогочут, потому что он все время об этой «стратегической операции» говорит, сокрушается.
Батя успокоил его. Сказал, что моряки по своему почину хотели такую штуку корсарскую провернуть. И со штабом не согласовали. Навряд ли это получилось бы у них. А вот у него, солдата, вышло.

— Награды ты, Силкин, достоин за такой подвиг! — заключил полковник.

К бабке отправили троих раненых. Надо посмотреть, как они устроились. Для Фени несу цинковую мазь. И шоколад, вернее, шоколадные крошки.
Александры опять нет дома. Мотается — работы прибавилось: готовить для раненых и топливо добывать. Феня спит. Раненые лежат на соломе, накрытой парашютным шелком. Довольны.

— Мы здесь с бабушкой, как в крепости,— говорит паренек с перевязанной рукой.— Каждое утро все углы крестит от прямого попадания.

— Не болтай,— обрывает его солдат постарше — Вчерась упал снаряд перед самым погребом и не разорвался... Во...

Третий, курчавый, белобрысый, все время улыбается, кивает головой и мычит. «Му... мы... мы...»
Я его знаю. Толя Жук, контуженный, не слышит и не говорит.
Бабка сидит на перевернутом ведре, лущит в большую миску кукурузу с початка.

— Товарищ доктор, вот бабушка рассказывает, бывший хозяин — помещик сюда при немцах приезжал,— говорит раненный в руку.

— Внук хозяина... Того давно уже черви сглодали,— поправляет тот, что постарше.

— Кира звался,— говорит бабка.— У немецкой форме, офицер. Усё пытал про деда свово, Гурьева.

— А зачем ему тот дед нужен?

— Земля-то деда была: поселок и вокруг его две тыщи десятин помещика Гурьева. И рудник его был, и промыслы рыбачьи тут и на Чурбаше. А жена немка...

— Вот бы споймать этого внука... Я б ему врезал...

— Лежи, не рыпайся.

Бабка продолжает:

— Злючая-презлючая... На берегу строиться никому не давала. Токмо на горе... Ребятишки бегут купаться, орет: «Марш отседа, швайзе...» Девок сама выбирала давить виноград. Чтоб чисты и красивы. А когда мы с работы вертались, выходила на крыльцо, и должны были для нее песни спевать. Гурьев помер у двенадцатом годе... А барыня после того землю в аренду сдала, сама у Германию подалась.

Провожает меня Толя Жук. Во дворе, на песке, чертит палкой большими буквами: «СОБАКА». Не понимаю, пожимаю плечами. Он подводит меня к сарайчику. Мычит. Из сарайчика вылезает песик. Грязный, в глине, уши лохмотьями. Скулит, повизгивает. Чешу ему за ухом. Виляет хвостом — приятно. И мне приятно. Как-то домашним запахло. Своего пса Ральфа вспомнил...

_________________
Изображение Изображение Я В контакте. Группа В контакте.



За это сообщение автора Руслан поблагодарил: ruslana
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Сорок дней, сорок ночей
СообщениеСообщение добавлено...: 21 апр 2014, 18:29 
Не в сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 18937
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 4235 раз.
Поблагодарили: 7266 раз.
Пункты репутации: 75
Глава 15


Прибежал ординарец Алексашкин. Полковник вызывает Пермякова, меня и Кольку. Только полковых врачей. Для чего? Может, ночные события? На правом фланге немцы ночью высадили десант с одного катера, но их всех покосили пулеметным огнем. А может, что другое?
КП полка находится на седловидной высотке, метрах в семистах от хоздвора. Ход сообщения вьется зигзагообразно, по краю виноградников, через дорогу, огороды, дворы. Поднимаемся. Колька спрашивает у Алексашкина:

— Батя драить будет, а?

— Не знаю.

— Врешь...

Подходим к сопке. От лощины до лощины она вся изрезана хитрыми переплетениями ходов, изрыта траншеями, ячейками, норами, застроена блиндажами. Недалеко из-под земли что-то трещит, цокает.

— Это наш Ганжа выбивает чечетку, на машинке печатает,— говорит Алексашкин.— У него уши болят, завязаны. Вот он и лупит...

У обрыва большой штабной блиндаж. Рядом связисты и саперы живут. Повыше — моряки-корректировщики. По траншеям, как по улочкам, все время снуют, толкутся солдаты. С берега этого ничего не видно, зарылись в землю, старательно замаскировались бурьяном и трофейными зеленовато-коричневыми сетками.
Вот и КП Нефедова, бывший немецкий капонир. Алексашкин юркнул внутрь. Ожидаем. Пермяков нервничает, щека дергается.
Отсюда хороший обзор всей местности. На юго-западе наш левый фланг — цепью тянутся сопки, похожие одна на другую, серые, невысокие. Колька поясняет:

— Самые крайние две сопки занимает батальон Железнова. Потом, в центре, три сопки держит Радченко, а те, что пониже, на ровном месте, вон у самого берега,— Чайка.

Проглядывает солнышко, В слеглой, затоптанной траве — чудо! — приглушенно стрекочут кузнечики. Прыгать не могут: ослабли от холода.
Из капонира выходят моряк и Наташа — связистка. Алексашкин кивает — заходите.
В капонире две комнаты. В первой — грубо сколоченный стол, сиденья из камня. Рация. В глубине второй виднеется железная койка. Оттуда выходит Нефедов, посасывает трубку.

— Садитесь,— басит, потирая ежик волос. Поворачивается к Пермякову: — Как дела с ранеными?

— Скопилось свыше ста пятидесяти человек.

— Точнее.

— Сто пятьдесят шесть.

— Как будем их выхаживать?

Пермяков молчит. Я думаю, что на этот вопрос и я бы сразу не ответил.
Нефедов говорит:

— Вы вначале были даже против строительства землянок и блиндажей.

Пермяков:

— Главная задача полкового медпункта все-таки эвакуация. Я думал...

Нефедов:

— В десанте нужно быть готовым к любым неожиданностям. На тетю не надейтесь. В батальонах бываете?

— Горелов отвечает за доставку раненых... Конохов...

— Старший врач должен сам знать, что делается в каждом батальоне, каждой роте.

Пермяков безропотно опускает голову. Мы с Колькой переглядываемся: вот достается старшему.
Нефедов хмурится:

— До меня дошло, морфий себе вводите? Человеческий облик теряете, не только медика... У людей перегрузка, а вы?

— Я болею...

— Сейчас не до хвороб. Или работать, или отправлю на Большую землю — там болейте.

Серо-землистое лицо Пермякова покрывается бурачными расплывчатыми пятнами. Нефедов подходит к столу, хлопает растопыренными пальцами.

— Вот так... Противник подтягивает сейчас подкрепление — будут сильные бои. Нужно к этому подготовиться. Земля людей спасет — побольше землянок, блиндажей, щелей, траншей, раненых надежно укрыть... Для земляных работ выделяю саперов... На три дня... Добро? Приду, проверю сам.

Затем Нефедов спокойно начинает расспрашивать нас, каких медикаментов не хватает, какие инструменты нужны, как дела с питанием раненых. Что-то быстро записывает в блокнот.

— Добро... Все требования ваши передам по рации.

Покидаем капонир. Пермяков, виновато понурив голову, уходит вперед. Самое неприятное для него то, что Нефедов все сказал ему в глаза, при нас. Думаю, Батя сделал так специально.

— Откуда Батя про морфий узнал? — говорю я.

— Копылова, Чувела могли сказать...

— Доносить все-таки паршиво...

— А, хватит тебе его защищать!

— Давай к Житняку заглянем,— предлагаю я.

Вчера вечером Конохов сказал мне, что у минометчиков есть раненый — пуля навылет пробила голову, «а он ходит как ни в чем не бывало».
Перевалив через небольшую сопку, вылезаем на дорогу. На спуске натыкаемся на разбитый склеп. Наверно, похоронен помещик Гурьев. Подальше, за дамбой, виднеется кладбище — замшелые каменные кресты и плиты. Под кручей, где дамба делает поворот, прилепился домик. Огорожен забором из ракушечника. Ребята хоронят бойца-армянина.

— В бомбежку вчера убило,— говорит знакомый, с острым птичьим носиком, Лопата.— Схоронили Артушку, а сегодня снарядом могилу разворотило и выбросило...

Лопата роет яму на пару со смуглым черноволосым пареньком.

— Дружок его,— кивает Лопата.

Спрашиваю, где солдат, раненный в голову.

— Санька? Спит.

Ребята во дворе углубляют колодец — ведрами вытаскивают землю. У сарая возятся с минами — выравнивают стабилизаторы. Мины эти сброшены на парашютах — стабилизаторы из жести, гнутся.
Раненый в блиндаже, который вырыт под домом. Храпит, закутанный в парашютный шелк. Будим. Вид нормальный.

— Как это тебя?

— Шальная прострелила...

Действительно, ранение сквозное. Прямо не верится — пуля прошла чуть выше височной кости — два черных пятнышка запекшейся крови... Как остался жив?

— Болит голова?

— Глаз печет... И спать охота. Сплю, как пожарник.

— В медсанбат тебя нужно забрать.

— Чего мне там делать?

Могилу засыпали. На холмике остался, сидит смуглый парень. Шапкой трет глаза. Как раз появляется Житняк. Грязный, в бороде комочки глины.

— Хватит убиваться, Ингуян.

— Жалко, Яков Яковлевич.

— Жалеть надо живого. А теперь что? Был хороший парень Артушка — и нет... Идем!

Житняк поворачивается к нам.

— Чего пришли, помощнички смерти? У нас все, как гвоздь.

— А в голову раненный? В медсанбат надо отправить.

— Ладно, покалякаем... Я сейчас пулемет фрицевский обнаружил и блиндаж новый...

К Житняку подходит высоченный парень.

— Шуганем, Яков Яковлевич?

У забора вырыты четыре ячейки. Житняк прыгает в крайнюю, за ним Ингуян. Длинный парень в соседней ячейке. Житняк делает наводку. Ингуян — заряжающий. Рявкнули отрывисто минометы. С воем полетели мины и разорвались где-то за высоткой.

— Давай еще беглым! — кричит Житняк длинному парню.

«Тьеф-тьеф» — часто залаял миномет.

— Сматывайтесь в блиндаж, вниз! — орет нам Житняк.

Удираем в его блиндаж. Через минуту заходит сам хозяин.

— Сейчас фриц начнет долбать,— говорит он, сбрасывая с себя безрукавку. Садится, пропускает через кулак бороду, выбирает катышки глины.

Немец открывает огонь. Бьет сильно, но во двор не попадает.

— Керченской селедкой малосольной могу угостить — сказка венского леса! Спирт есть... И борщ...

Минометчики получают продукты сухим пайком и готовят сами. Есть в сарае кухонька. Вообще, у них все продумано, сделано добротно. В колодце, он без воды, устроили бобмоубежище. Минометы хорошо укрыты бурьяном. Блиндажи крепкие, траншеи через весь двор. И бойцы все подтянуты. В домике пианино: «Культурно живем!»
Пьем спирт, закусываем селедкой.

— Это мы сегодня на огороде бочонок с селедкой откопали... И сундук с барахлом. В сундуке посуда, костюм, сапоги, исподнее белье. Мы бельишко взяли, а остальное опять закопали. Я в сундуке записку оставил: «Извини, хозяин, что взяли белье и селедку».

В блиндаж забегает боец — он с наблюдательного пункта.

— Копец пулемету и тем, кто блиндаж строил,— докладывает он.

— Если бы у нас минометов больше было, чтоб рискнуть, я бы кочующим способом в десять раз больше фрицев перебил,— говорит Житняк.

— Что это за «кочующий»? Сам придумал? — спрашивает Колька.

— Нет, капитан Устинов. Ты его еще застал?

— Застал. На Бугазской косе.

— Так вот он-то меня и научил. Сидишь в обороне. Лазишь-лазишь по передку, выискиваешь, где немец группируется, потом подтянешь миномет, фуганешь — и тикать вместе с минометом на свою позицию. Хороший капитан был... но чудной: баб ужас как стеснялся. Не курил и не пил.

Хлопнув себя по колену, Житняк затягивает натужным голосом:

Как ухаживал за девушкой три года...


Покарябанный лоб его становится багровым. Ромбики глаз суживаются.

— Слушай, чего тебя все величают Яковом Яковлевичем? — спрашивает Колька.— Особое уважение?

— Так я на глазах у ребят дошел от рядового до офицера. Ветеран бригады...

Я слышал, что он был в штрафной роте, спрашиваю, действительно ли?

— Брехня... Тогда еще и штрафных не было. А вот семь лет получил — жизнь дала трещину. В сорок втором... Был я тогда в звании старшего сержанта. А стояли на Миусе. Долго там толклись. Особо паршиво к весне: грязь жуткая, жратву не подвезешь, подвода в грязи тонула. Старшина раз привез в роту одной соли. Второй раз подсолнечного масла по пять граммов, капусты соленой по двадцать пять граммов на брата. Как в аптеке! Когда отошли, выдали нам за десять дней табак, сахар и водку. Газанули на радостях, и вдруг — на марш. Ночью шагали. И в степу остановились. Заснул как убитый. Встал, нет карабина. Стянули или потерял? Водка с голодухи в голову стукнула. Пошел по степу, все обыскал — нет. Политрук Пузанов поднял хай. Комроты, лейтенант Бугаев, ему говорит: «Чего шум поднимаешь?» А Пузанов: «Будем судить». Отдали под суд. Следователь знакомый — старший лейтенант (он когда-то был у меня наводчиком) говорит: «Я тебя не посажу, не убежишь? — «А куда тикать? К немцу?»

Двенадцатого мая судили и вкатили семь лет с отбытием наказания после войны. Такая тоска меня взяла — за что? Виноват, но семь лет, шутка ли? Я ведь добровольцем, у меня броня была...

— Как же дальше пошло?

— Как? Стал рядовым. Как раз началось отступление через Дон, на Кубани тоже отступали. Зашли в станицу Ивановку, заняли оборону у речки. Наша бригада на левом берегу, немцы на правом. Мост мы взорвали — в нашем районе была кладка. Вечером перенес я миномет ротный на другой берег, выбрал место, окопался, запасся гранатами, ручной пулемет притащил. Немцы перед рассветом полезли. Так, подпустил я их метров на семьдесят и зафугасил из пулемета — они залегли, тогда я как врежу из миномета... Они отступать, а я опять из пулемета. Потом забрал миномет, пулемет, перешел через речку по кладке и подорвал ее противотанковой.

Иду через кукурузу... Навстречу Батя: «Кто разрешил тебе переходить на ту сторону?» «Вылазка увенчалась успехом,— говорю,— так что обсуждению не подлежит». Батя усмехнулся подозвал начштаба. «Вызови прокурора. Пусть дело Житняка пересмотрит». И ко мне: «Жинка есть?» — «Есть».— «Ты как ее обнимал, крепко?» — «Ну, крепко».— «Вот так и винтовку свою должен крепко держать».
Судимость с меня сняли. И еще за вылазку получил медаль «За отвагу»... Вот так...

Мы забираем с собой раненого и уходим. Вслед нам из житняковского дома несется песенка и бренчание на пианино:

Как по тихой речке.
Плыли две дощечки...


Ночью прорвалось несколько наших судов со специальным заданием вывезти раненых. По сути, это первая крупная эвакуация. Два катера и тендер причалили в районе школы. Прибежал — сообщил Халфин — парикмахер, он там дежурил.
В проливе в это время шел бой. Наши корабли намеренно завязали схватку с быстроходными баржами, чтобы дать возможность проскочить катерам.
Эвакуация! Что за тяжелый труд!
Вначале нужно вытащить раненых из блиндажей и погребов. Потом бегом, спотыкаясь в темноте, падая в воронки, нести их на носилках, плащ-палатках на берег к школе. Спуститься с ними в убежище — глубокую траншею: на берегу оставлять нельзя, вдруг обстрел. Из траншеи снова поднимать и тащить к катерам. А попробуй, когда катер бросает туда-сюда, нести тяжелораненого по скользкой палубе! Неосторожное движение — крик, стон.
В этот раз ходячие самовольно стали лезть на катера, создали затор. Старморнач Туляков с матросами бросился наводить порядок.
Слышно, Шура кричит:

— Куда ты, паразит, лезешь? Тяжелых оставляй, а тебя бери?!

Тендер к берегу не подошел. Чтобы добраться к железной коробке-барже, нужно войти в воду по пояс, а то и по грудь. Мы выстроились цепочкой — от траншей до тендера. Опять громадина Давиденков стоял у самого тендера и подавал раненых на палубу, а там моряки подхватывали и опускали их в узкотрюмный люк. Все делалось в бешеном темпе. Прожектор шарил по проливу. Один раз луч полоснул и по берегу. Счастье, что возле берега было множество ранее подбитых судов, среди них и затерялись прибывшие катера. Когда прожектор осветил нашу зону, Туляков крикнул: «Ложись!» И все, кто был на берегу, в воде, на палубе, замерли. Дрожащий луч, обманувшись, опять скользнул в море. Если б немец обнаружил, было бы кровавое месиво.

— Грузи быстрей, не задерживай! — командовал Туляков.

У причалов мы каких-нибудь полчаса, а кажется, проработали сутки. Руки будто выкрученные из суставов, в глазах — круги; мокрые, разозленные, хрипим, поминаем бога и мать, но темп прибавляем. Ну, кажется, все. Погрузили! Катера ныряют во мрак. Мы не уходим с берега. Бой в проливе продолжается. Сумеют ли катера проскочить?

_________________
Изображение Изображение Я В контакте. Группа В контакте.



За это сообщение автора Руслан поблагодарил: Черновъ
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Сорок дней, сорок ночей
СообщениеСообщение добавлено...: 21 апр 2014, 20:48 
Не в сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 18937
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 4235 раз.
Поблагодарили: 7266 раз.
Пункты репутации: 75
Глава 16


Только утром узнали, что катера благополучно добрались до Большой земли. Отправили пятьдесят своих раненых, а мне казалось — больше.
Когда теперь будет следующая эвакуация?
Нефедов пока саперов не прислал, и мы сами: Колька, я, Конохов и санитары,— сняв шинели и пояса, лопатами, кирками, ломами ковыряем землю. Хотим через весь двор прокопать траншею, связать сараи, землянки с операционной. За клубом есть заброшенный бассейн — его переоборудуем для укрытия раненых. Вполне годится.
Копать трудновато: камень, песок. И главное, стенки осыпаются.

— Глянь-ка, горобцы тоже окапываются,— говорит Петро.

Воробьи, спрятавшись от ветра под стеной сарая, барахтаются в песке, ввинчиваются грудками, смешно вертя хвостиками. Ветер добирается и к ним — пичужки вспархивают. В песке остаются луночки, которые тут же исчезают.
Ветер засыпает песком глаза, уши.

— Как в Махачкале,— откашливается Колька.— Ров противотанковый помнишь?

Разве забудешь! Сорок второй, когда немец подошел к Кавказу. Душные тревожные ночи, частый вой сирен. Над затемненным городом урчали вражеские самолеты, бахали зенитки, осколки градом тарахтели по крыше общежития. Санитарные поезда приходили каждую ночь — мы выгружали раненых. А днем без роздыха копали за городом противотанковый ров. От Тарки-Тау к морю. Страшный ветер. Мы роем, кровавые водянки на руках, а ветер засыпает. На следующий день начинай все сначала.
Горели грозненские нефтехранилища — в Махачкале падали черные дожди. Все-таки мы выкопали ров. Потом, зимой, там проходили занятия по военной подготовке.
Лазали по-пластунски, бросали учебные гранаты, волочили пулеметы. Мороз. Метель. Одежда паршивенькая — легкие пальтишки, ботинки. Промерзали до костей. После занятий в общежитие идти не хотелось: там не топлено. Накрывались двумя матрацами на ночь. Как-то подняли шум. Пришел директор.

— А в окопе солдату сидеть легче?

И мы притихли.
Студенты — горцы из аулов привозили иногда вино. Тогда мороз был не так страшен.

— «Ал-шараб» помнишь, Колька?

— Хорошее вино... Густое, сладкое.

Во дворе появляется Шахтаманов. Везет тачку, нагруженную рельсами.

— Ты бы сейчас «Ал-шараб» не хотел выпить? — останавливает его Колька.

— Вах-вах! — старшина выворачивает белки глаз.— Это, по-нашему, черная кровь. И плов из барашка... Да?

Немец ведет обстрел. Кладет мины у дамбы, где копают солдаты.

— Шахтаман, рельсы на дамбе берешь? — спрашивает Дронов.

— Базар ходил...

— К тому говорю, бегаешь по открытому месту. Прихлопнуть могут.

— Я не боюсь... Я аварец.

— Кто у тебя дома остался? — спрашивает у Шахтаманова Конохов.

— Мать старый один. Брат на фронт. Знаешь, какой наш аул? Близко неба живем. Станешь на саклю, смотришь — горы кругом, внизу речка быстрый Кой-Су... Солнца много, орех много, яблок много. Овец на кутанах пасут. Зурна поет... Войну кончим — приезжай в аул Урада. Бузу наварим, барашка зарежем...

— Нас много, одного барана не хватит.

— Для кунаков все будет...

Шахтаманов с тачкой направляется к бассейну. Лопаты скрежещут о куски красно-бурой руды. В глубине попадаются донышки, ручки глиняной посуды, смешанные с черным пеплом.

— Вроде, деньга,— говорит Дронов, вытаскивая из пепла плоский темно-зеленый кружочек.

— Ну-ка, дай,— протягивает руку Конохов. Смачивает кружок слюной, протирает рукавом, рассматривает.

— Античная монета, эмблема — виноградная кисть.

Мы тоже глядим.

— Здесь город греческий был — Нимфей,— продолжает Конохов.— Две тысячи лет назад. Сейчас на этом месте семьдесят дворов... А был город. Вольный. Монету свою чеканил. Афины с ним считались.

— А еще что ты о нем знаешь? — интересуется Колька.

— Да многое знаю... Вижу его, как тебя.

Замечаю в Игоре ту же ошалелость, что и на Тамани, когда читал мне Гомера.
Он начинает рассказывать, а мы, как завороженные, видим вместе с ним: в синюю бухту входят острогрудые парусники... Залитые солнцем холмы... Мраморные колонны храма Деметры... Террасами сбегают виноградники и сады. Рыночная площадь гудит. Мешки с зерном. Груды мяса. Копченые осетры. Вино. Гремят бубны, заиграли кифары и флейты. Закружились в танце девушки в виноградных венках. О, эйя, эйя!

— Куда же он, этот город, девался? — спрашивает Дронов.

— Война... Видел золу... Даже камень в золу превратился.

— Вот-вот, я и думаю: из-за чего люди вечно дерутся, бьются, не хватает земли, воды, солнца? Хватает... Ну, так чего ж? Я так понимаю — это все от жадности... Все мало. И еще: это мое, это мое.

— Аристотель писал,— говорит Игорь,— война — это искусство присвоения чужого добра.

— Какой черт искусство! — возмущается Колька.— Разбой. Мать его за ногу этого проклятого Гитлера.

— А правда, что Гитлер канареек разводит? — спрашивает Дронов.— И если которая издохнет, он слезами заливается?

— Может, и такой вывих,— говорит Колька.— А вот точно, в Германии строгий закон: собаку или кошку ударишь — в тюрьму.

— Кошки, собачки, канарейки... Видел я, когда был в плену, эсэсовец пацанёнка вешал,— вставляет Плотников.— Так просто, за какую-то ерунду... Гармошку губную он у немца взял. Фриц схватил его за горло, снял с себя ремень с бляхой "gottmituns" и в уборной на перекладине повесил пацаненка. Стоял, смотрел, как тот в кожаной петле болтался. Потом преспокойно тут же помочился.

— Нет, пока на свете будут гитлеры-фашисты — мир всегда будет держаться на волоске,— стукает лопатой о камень Конохов.

Мы продолжаем копать. К траншее подходит капитан. Удивительно чистенький, с усиками.

— Что, старина, копаешь? — шутливо обращается к Дронову.

— Могилу Гитлеру,— отвечает тот глухо.

Непонятно, что с нашей дивизией. Будет она высаживаться или нет? Ведь на таманском берегу остались два полных полка и часть нашего. Из дивизионного начальства высадилось несколько Человек. Среди них и начхим, чистенький капитан с усиками.
Дронов называет его «валетом». Он действительно похож на карточного валета. Вначале приходил в санроту, баланду травил, а теперь вот, второй день, поселился у нас и считается вроде завхоза.
Прошу его, чтобы пошел в медсанбат дивизии договориться, не смогут ли стерилизовать наше белье — у них уже есть автоклав.
Он шевелит усиками:

— Это же чистая медицина...

Иду сам.
Овраг, куда мы забежали после высадки, сейчас не узнать. Крутые склоны изрыты, зияют черными квадратными дырами — это входы в пещеры для укрытия раненых. В каждой помещаются тридцать — сорок человек. Бомбежка теперь не страшна: над головой пятидесятиметровая толща земли. Операционная тоже скрыта в глубокой пещере.
Саперы соединяют между собой пещеры — получаются подземные галереи. Жаль, что у нас ничего подобного сделать нельзя — плоский берег, а до высоток далеко. Чувела советовала поговорить насчет стерилизации с ведущим хирургом, но я решил потолковать с тем, кто непосредственно этим занимается. Чем начальство поменьше, тем быстрее договоришься — это я уже знаю.
Переносный, на трех ножках, автоклав стоит в домике с пещерой, куда мы заносили раненую санитарку. Шипит пар — только закончили стерилизацию.
Врач (зубной), недавно контуженный — шея сведена к правому плечу, говорит:

— Вам же сбросили автоклав — чего пришел?

— Сбросить-то сбросили,— объясняю,— да неудачно, угодил на скалу, на камни — весь помят. Нам бы хоть парочку биксов,— клянчу я.

— Только сам приноси. Трудно сейчас очень. Мы ведь начали полостные операции делать.

— А зубы не лечишь?

— Дергаю... На кой черт они нужны, когда жрать нечего.

На обратном пути захожу в школу. В подвале, недалеко от входа, корчится от боли, катается по полу здоровенный парень в тельняшке.

— Пристрелите, пристрелите! — стонет он.

Неля говорит, что это Федька. Да, Шура вспоминала о нем. Он погибает: заражение крови.

— Совсем я замучилась одна,— Неля шмыгает носиком-пуговкой.— Шура поехала сопровождать раненых.

— Утрясется все как-нибудь,— уверяю ее.— Не вечно же так будет...

— Пристрелите! — кричит Федька.

Спускаюсь по траншее в нашу операционную и слышу голос начхима:

— Помните, Антонина Ивановна, чудесное танго?.. Утесов исполнял...

Увидев меня, умолкает. Что-то зачастил начхим сюда. Кажется, приударяет за Копыловой. Пустой номер. У Копыловой на том берегу — любовь, лейтенант-артиллерист, он приходил в медсанбат, когда стояли в Бугазе.

— Ну как со стерилизацией? — спрашивает Копылова.

— Как будто договорился... На два бикса.

— Ксеня, приготовь все, что нужно отнести,— обращается Копылова к операционной сестре.

А потом ко мне:

— С этим минометчиком, что в голову ранен, дела неважные. Как бы не абсцесс... Посмотрим?

Идем в кузню. Резкая перемена по сравнению со вчерашним днем. Правый глаз закрыт опухолью. С трудом ворочает языком.

— Ничего не кушать,— жалуется «мала-мала дохтур» Ахад.— Кушать надо, кушать не будишь — памирать будишь.

— Глотательный рефлекс нарушен,— говорит Копылова, когда мы выходим.

Его нужно было эвакуировать, но тогда, в страшной спешке, о нем просто забыли.

— Придется делать трепанацию,— вслух размышляет Копылова.

— Но у нас инструментария нет подходящего.

— Попросим у ведущего в медсанбате.

...Глубокой ночью моряки Туз и Келесиди привели в водохранилище двух ребят. Две мумии — такие истощенные! Бородатые, в рваном белье, босые. Вырвались из окружения, из немецкого тыла. Один высокий — катерник, мичман. Что поменьше — солдат из дивизии. Набрел на них Туз.

— Шлепал по берегу, вдруг слышу, кто-то жалобно, как кутенок, скулит, зовет... Подошел, а они из воды вылазят. Длинный — на тебе! — знакомый, Максимов из Уфы, вместе в одном отряде в Новороссийске были. Он меня узнал сразу, а я не поверил — шкелет, а ведь в нем сто килограммов было — Поддубный...

Как только они зашли в перевязочную, сразу упали.

— Спать... Спать,— и больше ни слова.

Переодели. Дали вина с чаем, обложили бутылками с горячей водой. Уснули. На следующий день мы узнали такую историю. Во время высадки их мотобот напоролся на мину, все почти пошли на дно, спаслись два моряка и четыре солдата. Место, куда выбрались,— голые скалы, обрывы. Подобрали на берегу автоматы, гранаты, две банки консервов, сухарей и спрятались в расщелине скалы. Было это ночью, а утром увидели: находятся в расположении немцев. Решили пробиваться к своим. Только тронулись — немцы стрелять. Заняли оборону на скале. Немцы били из пушек, обстреливали с баржи. Ничего не получилось — укрывала скала.
Тогда немцы поставили вокруг скалы охранение и решили выждать — все равно или с голоду помрут, или сдадутся в плен.
Через два дня еще попробовали ребята пробиться, но опять неудачно — убило двоих.

— Вся беда была в еде и воде,— говорит мичман.— Слабнуть стали. Траву жевали. Вылизывали мокрые скалы... Морскую воду пили... Холод страшный... Без костра... Солдат с голоду помер.

Осталось одно — прорываться морем. Спустились ночью тихо на берег, зашли в воду по горло и двинулись. Как прожектор сверкнет — они под воду. Прошли километра полтора, и вдруг — или немец заметил, или просто так — пулеметная очередь. Васе-морячку руку перебило, кровь так и хлынула. Согнул он руку и ремнем к груди притянул. Прожектор опять начал гулять по воде, и ребята под воду с головой раз, другой... А в третий окунулись — Вася уже не вынырнул. Километра четыре еще по воде вдвоем брели, друг дружку поддерживали...
Они пролежали у нас целый день, а вечером их отправили в штаб дивизии.

_________________
Изображение Изображение Я В контакте. Группа В контакте.



За это сообщение автора Руслан поблагодарил: ruslana
Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Сорок дней, сорок ночей
СообщениеСообщение добавлено...: 23 апр 2014, 13:17 
Не в сети
Фотоманьяк
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 10 мар 2010, 21:06
Сообщений: 18937
Изображения: 0
Откуда: Город Герой Керчь
Благодарил (а): 4235 раз.
Поблагодарили: 7266 раз.
Пункты репутации: 75
Глава 17


Приходится туже и туже стягивать ремни. Голодаем. Но юмора не теряем. У нас в блиндаже есть игрушка — вырезанный из дерева, ярко раскрашенный петух на подставке. Из какого-то домика принесли. Этот петух нас забавляет.
Холодно. С моря туман ползет. Сидим у костра, жуем полусырые кукурузные лепешки. Шахтаманов:

— Сегодня ужин — петух жареный!

Хохма старая, но действует.

— Мне крылышко и ножки.

— Мне пупок.

— А мне ножку, крылышко.

— Це-це, слюшай,— цокает языком Шахтаманов,-— сколько один петух ног? Десять? Двадцать? Да?

— Он — сороконожка!..

Мы говорим о вкусных блюдах.

— Вот я торт на выпускном вечере рубанул,— вспоминая, вздыхает Колька.— Из крема вся верхушка.— Лицо его расплывается от удовольствия.

— Ты же тогда все вытравил,— говорю я.

— Да... Жалко...

— А бараньи головы тоже штука вкусная, а?

Это иногда в буфет студенческий привозили вареные бараньи головы. Один раз нам с Колькой посчастливилось достать. Целый вечер в общежитии разделывали их скальпелями, молотками. Мозги — объедение!.. Да, бараньи головы — недосягаемая мечта!

...А вообще перспектива насчет еды у нас, я бы сказал, паршивая.
С утра по заданию Чувелы санитары обшарили все огороды и почти ничего не принесли. Немного кукурузы — и все. Мы — полбеды, а вот как с ранеными быть? Надежда сейчас на наших моряков. Они на промысле в тылу у немцев.
Горит костер. На нем большой немецкий котел-кастрюля. Дронов и Плотников попеременно крутят ручку крупорушки. Сделали ее сами из металлической трубы. Мелют кукурузу — засыпка для супа. Но что это за суп без масла, без картошки, без лука... Крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой.
У поваров лица черные, в копоти, глаза слезятся. Они и похожи сейчас друг на друга. А по характеру разные. Дронов никогда не унывает, а вот Плотников мрачноват — у него язва желудка. Глотает соду все время. Иссох. Руки трясутся. Вздыхает.

— Болит?

— Печет внутри, как огнем...

— Ты и до войны желудком страдал? — спрашиваю у Плотникова.

— Нет. В плену получил болячку. Под Белостоком в первые месяцы войны попали в окружение... И в лагерь. Кормили как собак. Бросят вонючую конскую голову в грязь, в пыль — и ешь. Бежал я... Поймали — били до полусмерти. А второй раз удалось. В лагерь передали одежду гражданскую, и я к партизанам.

Дронов щурит глаза. Философствует:

— Болит не болит, горе не горе, а ты должон все одно радоваться. Живешь — значит, радуйся. Подохнешь — не увидишь ни деревца, ни травинки, ни звездочки... Ни даже паршивого таракана. Легкость души нужна... Вот я — такой, а сколько в жизни испытал, не приведи...

Он недоговаривает. В темноте слышны тяжелые шаги. Возвращаются моряки: Туз, Келесиди и Свечко. Молчат. Злые. Ясно, не повезло. В другом случае они бы шумели. Колька все-таки спрашивает:

— Ну что?

— Делов нема...

Они уже несколько раз удачно ходили к мысам — там, у обрывов, на берегу, несколько выброшенных катеров — в песке находили консервы.

— Чуть не накрылись! — бурчит Туз.— Засаду подстроили... Только штук пять банок отковыряли — фрицы обошли нас. Что делать? Пошли на хитрость. Бежим к ним в тыл. Фрицы за нами, но не стреляют. А мы — резкий крен к берегу. У обрыва Свечко разворачивается и: «А ну, бей гранатами!» Запустил... я тоже. Короче говоря, фрицы рылом в песок, а мы с обрыва...

— Вот две банки осталось,— говорит Келесиди.

— Теперь супец будет с наваром,— улыбается в трепаные усы Дронов.

Моряки уходят к себе.
Через некоторое время у костра появляется Басс-Тихий. Загадочно извещает:

— Принимайте гостя с Большой земли.

— Не трепись...

Кто же это может быть с Большой земли? Входит Шура.

— Шурка, живая! — кричим мы в один голос.

— Вроде живая, только побитая.

— Когда вернулась?

— А вчера ночью,— говорит она небрежно.

Мы знали, что вчера прорвался один катер.

— Рассказывай... Как там? — торопим ее.

— Да тише, черти, рука...

У нее перевязана кисть.

— Тогда нас чуть не прикончили... Вышли в пролив — навстречу немецкая баржа... «Дум-дум-дум». Высветила прожектором и лупит из пулемета. Командира и матроса убило. Наш катер сдурел — крутится-вертится на месте. Моторист как закричит: «Сестра, спасай посудину! От машины не могу отойти... Рули заклинило... Лезь в воду!»
Прыгнула я. Сеть от старого ставника на руль намотало. Минут десять проклятую раскручивала. Всю кожу с пальцев посдирала.

Восхищенными глазами смотрю на нее. Знает ли эта храбрая девчонка, что она, как Галинка, по самой смерти ходила?! Но скажи ей об этом, фыркает «Иди ты...»

— Ну, а потом, потом?

— В Тамань добрались вечером. Ноги, руки поранены о железо, чулок нет. Видик еще тот! Подошла к столовой. Наши ужинают. А у меня голова кружится, тошнит... Не захожу, прислонилась к двери. Слышу, Горбульский, майор-хирург, говорит: «Жаль, две керчанки погибли. Хорошие девчата». А Танька-повариха: «Сейчас пироги принесу, помянуть девчат надо».

Открыла я дверь. «Как вам не стыдно,— говорю,— помянуть, помянуть... Лучше бы пожрать дали». Вначале все застыли, а потом кинулись ко мне — стол опрокинули, целуют.

Спала я двое суток без просыпу. Потом Горбульский вызвал: «Шура, опять нужно туда ехать. Не могу другого послать».

— Значит, Шура, до победного конца с нами?

— До победного!

На дворе тихо. Немецкая артиллерия сегодня что-то молчит. С моря валит густой туман. Луч прожектора едва не застревает в нем. Примолкли и мы. Вдруг слух улавливает непонятные звуки. «Гуп» — что-то тяжелое упало на землю. Еще раз «гуп»... И еще... Что за чертовщина? До сих пор такого не слышали. Тихо... И снова — «гуп-гуп»...

— Немец с самолетов что-то бросает.

— Может, бомбы замедленного действия?

Но гула самолетов не слышно. Выскакиваем во двор. В небе, конечно, ничего не увидишь — муть. Опять странные удары где-то у высотки.

— Проверять нужно, да? — решает Шахтаманов.— Пойду!..

Вместе с ним уходит и Конохов. Ожидаем их с полчаса. Возвращаются они с большим мешком в лубках. Что там такое? Вскрываем — сушеная картошка и консервы — свиная тушенка!

— Откуда? Вот чудеса!

— Может, ангелы сжалились? С неба манну сыплют...

— Это фрицевские штучки-дрючки.

— Для чего?

— Отравленные продукты — и все. Так не справятся с нами — остается потравить.

Конечно, может быть все. Ведь травили они воду в колодцах, мины-сюрпризы оставляли на эрзац-шоколаде, баночках кофе, галетах.
Сброшенные продукты не трогаем — утром сдадим в штаб и все разузнаем. До утра ждать, однако, не пришлось. Часа через два Дронов делает открытие:

— Я банку одну — тово. Решил пострадать для общества — как узнаешь, отрава чи нет? А я старый — помру, не беда.

Он выставляет большой палец, приплюснутый на конце:

— Консерва — во!

На следующий день выясняется, что ночные загадочные гости не кто иные, как наши У-2 — фанерные латаные-перелатаные «кукурузники». К вечеру мы их снова ожидаем. Как же они обманули немцев? Очень просто: над серединой пролива летчики набирают высоту, затем выключают моторы и незаметно планируют над плацдармом.
Для ориентира зажигаем костер в центре нашего двора. И вот, часов в десять вечера сверху, с неба, закричало: «Полундра! Лови!» Самолета не видно, а голос слышен... И гупнуло о землю. Моряки-трофейщики побежали за грузом.
Во дворе начинают обсуждать:

— Голос-то девичий...

— Та не...

— Как нет, когда крикнула: «Лови, ребятки». Кто так скажет?

— Сказано было «полундра», а не «ребятки».

— А может, действительно девчата из того полка, что рядом с нами в Бугазе стоял.

— У них легкие бомбардировщики...

На левом фланге застучали пулеметы. Судорожно сверкнул прожектор. Тотчас на мысу раздалось два сильных взрыва.

— Они, точно... Бомбят!..

...Продукты на плацдарме распределяются строго по норме. Все найденное, сброшенное с самолетов сдаем в общий котел, на дивизионный склад. Там делят. Закон железный.
А вчера чуть было не влип в неприятную историю Колька Горелов. Он вместе с моряками побежал за мешками. Четыре мешка с продуктами моряки сдали на склад, а пятый, контейнер, Колька приволок в санроту: там был перевязочный материал и эфир. С утра к нам явился капитан-прокурор из дивизии. Не выяснив дела, напал на Кольку:

— Мародерство! Пойдешь под трибунал!

Хотел увести Кольку с собой. Но все, кто был в водохранилище: Копылова, Мостовой и я,— стали Кольку защищать. Принесли мешок.

— А шоколад куда дели? — не унимался прокурор.

— Не было никакого шоколада.

Не знаю, чем бы кончился этот разговор. Каким-то образом раненые узнали о приходе прокурора и ввалились в перевязочную. Зашумели:

— Они тут все для нас делают. Сами недоедают — нам отдают. А вы не верите. Лучше скажите, когда эвакуировать нас будете?

В то же утро пришли саперы. Приступили к работе недалеко от хоздвора. Думали, будут строить блиндажи. Попался на глаза Ванька.

— Что вы там возитесь?

— Срочное задание — аэродром...

— Какой аэродром, чего заливаешь?

— Точно, посадочную площадку готовим — самолет должен прилететь.

Действительно, саперы целый день убирали камни, железо, выкорчевывали пеньки, бурьян выдергивали, бугорки срезали. Потом притащили железные бочки с соляркой, расставили по углам площадки.
Ночью вспыхнули костры — солярка горела весело. Стоял туман, и надежда на самолет была небольшая. А «кукурузник» все-таки приземлился. Неожиданно, бесшумно, с выключенным мотором спланировал над проливом. Немцы его заметили и открыли дикую пальбу. Однако было уже поздно.
Солдаты стали быстро оттаскивать самолет к сараям, но близко разорвалась мина — ранило двоих и повредило мотор. Летчик уцелел. Кудрявый паренек, Димка. Потащили его к себе. Он привез табак, щедро угощает. Расспрашиваем, для чего прилетел.

— Подыскать место для регулярной посадки самолетов.

Заманчиво, но вряд ли осуществимо. Территория у нас — кот наплакал, каждый метр пристрелян, пятак брось — попадут.

— А как выглядит наша земля с высоты? — интересуются ребята.

— Вся в огне. Пылает... Недаром ваш плацдарм «Огненной землей» называют.

Слышать такое лестно. Мы не сгораем в этом огне, держимся!
Направляюсь к старморначу Тулякову, может быть, разрешит швартоваться катерам и у нашего причала. В момент эвакуации, при переноске раненых от хоздвора к школе, излишне травмируем их.
На береговом наблюдательном пункте Тулякова нет, говорят, что он в школе. Небольшой пришкольный дворик, разбитая немецкая пушка, несколько моряков расхаживают вразвалку.
У ограды стоит Галинка. Необычно притихшая, грызет соломинку. Трогаю ее плечо. Она поднимает на меня беспокойные глаза.

— Ты что, больна?

— Наоборот. У меня сегодня праздник.

— Шутишь все...

— Прочитай,— кивает она в сторону разбитой пушки. На щите мелом выведено:

Партсобрание!
1. Прием в партию.
2. Вопросы улучшения обороны.


Подобных объявлений в разных местах плацдарма встречал я немало. Наскоро написанные, красовались они в окопах на куске фанеры, в медсанбате на бланке истории болезни, в противотанковом рву, вырезанные штыком прямо на глинистой стене.

— Мое заявление будут рассматривать. Ужас, как боюсь,— Галинка смотрит на меня по-детски, ища поддержки, и, волнуясь, убирает под берет свою пушистую светлую челку.

— Чего же тебе бояться? Твое имя вся армия знает... Портреты в газетах.

Моряки бурно смеются, кто-то из них, наверно, рассказывает очередную байку.

— Завидую им, чертям полосатым. Спокойные! Они тоже на прием.

Спокойные? Я бы не сказал. Ухарский вид — надвинутые на лоб бескозырки, небрежная поза, шутки — своего рода прикрытие.
За шуткой вдруг доносится (это уже тихо и всерьез):

— Я насчет устава слабоват...

— А сейчас один устав — бей немца.

Парторг Туляков все в той же обгоревшей шинели и морской фуражке выходит из школы, рукой указывает на траншею.

— Заходите, ребята, в кубрик.

Галя и моряки спускаются в блиндаж, именуемый кубриком.
Я остаюсь ждать Галинку, думаю о ней. В устах Галинки слово «боюсь» звучит неправдоподобно. Самая геройская девчонка!
Отсюда хорошо обозрима песчаная коса и то минное поле, по которому она провела десантников в первую огненную ночь. Мина на мине... А она тогда плясала, топала ногами по самой смерти. И вперед, за собой увела моряков.
Сейчас там уже протоптаны безопасные дорожки. Траншеи, землянки. Ходим. Работаем.
Если уж по-честному, нравится мне Галинка. И глаза, и губы, и волосы. Всегда желание поцеловать ее или хотя бы дотронуться до пушистой челки. Но такая роскошь не по мне. И вижу ее редко, урывками.
Вспоминаю, какой она была в Геленджике. Женственная, дерзко-независимая, очень красивая. И в то же время грустная. Не все знали, какое горе несут ее тонкие плети. Муж погиб под Москвой. У немцев в Новороссийске остались мать и годовалый сын...

Со скрипом открывается металлическая дверь. Кто-то выходит. Через проем двери вижу: вокруг стола, сколоченного из снарядных ящиков, тесно, бок о бок сидят парторг, коммунисты и те, кто сегодня вольется в ряды партии.
Слышится голос Тулякова:

— Итак, Чумаченко — единогласно.

— Зубковский — единогласно.

— Галя...

Дверь захлопнулась. Но через несколько минут из блиндажа выпархивает вся посветлевшая Галинка.

— Можешь поздравить, доктор!

— Молодчина,— я трясу ее руки.— Вопросы задавали?

— Вопросы? Какие вопросы? — взбудораженная значительностью только что происшедшего события, она еще не пришла в себя. Встряхивает челкой. А затем взволнованно говорит: — Туляков показал красную книжечку. Простреленная, в крови... Партбилет погибшего вчера моряка. И сказал просто: «Вот, дорогие, нужно заменять верного товарища...» Поздравь меня еще раз,— тихо роняет она.

— Ты — чудо,— повторяю я.

— Такое скажешь, доктор! — она смеется, открывая белые подбористые зубы.— Ох, доктор, милый, я такая счастливая-пресчастливая. Танцевать охота. Закружиться бы в вальсе.

И, неожиданно подхватив меня, стремительно закружила по дворику. Но вдруг резко остановилась. Из блиндажа с радостным шумом выходили моряки.

— Ну, сестричка, мы с тобой сегодня совсем породнились,— говорит один из них.— Вот я тебе от всей нашей команды хочу преподнести... Одну минутку.

Он убегает к оврагу. Возвращается — в большом кулаке маленький букетик репейничков и какой-то желтый цветок. Торжественно преподносит Галинке.

— Только осторожно, колются.

Вместе с продуктами сбросили тюки с газетами, брошюрами, записками. Теперь-то точно знаем, что нам помогают летчицы-девчата. Несколько записок Колька хранит: «Кушайте на здоровье... Еще привезем. Мл. лейтенант Л. Дивонина». И еще: «Орлы, бейте фрицев поганых. С комсомольским приветом Л. Дивонина».
Колька все гадает, что скрывается за буквой «Л.» Перечисляет имена: Лида? Лилия? Лена?
Я смеюсь:

— Лукерья...

— Пошел ты...

Газет мы не видели давненько. Прислали их сразу за неделю. Расположившись поудобнее в сарае, сидим, кто у двери, а кто и на сене прилег. Читаем. Немец сейчас не мешает.
«Известия» за 5 ноября. На всю страницу карта — «Размеры территории, которую освободили наши войска от оккупантов с 12 июля по 5 ноября».

— Ого! — восклицает Колька.— Кусок отхватили. Когда просто слышишь — не то... Увидишь — другое дело...

— Правильно говоришь,— замечает Шахтаманов.— Здорово наступают. А сколько мы здесь сидеть будем?

Савелий прерывает его:

— Ша... Шахтаманов! Послушайте выступление Черчилля на банкете у лорд-мэра Лондона:

«Это некогда чудовищная колесница Джагернаута (в этом месте он запинается)... Джагернаута германской мощи и тирании разбита и сломлена, превзойдена в бою, в маневре русской доблестью, искусством командования и наукой... Вполне может оказаться, что она разбита смертельно...»

— Что там за колесница такая? — спрашивает парикмахер Халфин.

— Черт его знает... Конохов, ты все знаешь...

Конохов уткнул нос в книжку «В Брянских лесах». На обложке — высокие сосны и партизаны. Я ее уже просмотрел. Партизанам можно даже позавидовать. Самолеты к ним прилетают по расписанию. Автомашины свои есть. И в клубе «Большой вальс» смотрят.

— У индусов идол такой — божество, владыка мира,— объясняет Конохов.— На священный праздник его вывозят на огромной шестнадцатиколесной деревянной колеснице.

— Ну, что ж, тогда правильно — мы этого идола труханули хорошо,— говорит Колька.— Но вот почему союзники со вторым фронтом тянут?

— Черчилль обещал второй фронт открыть летом, а уже снег,— говорит Халфин.

— Ты знаешь, Халфин, что такое сверхтерпение? — спрашивает Савелий.

— Ну?

— Прижми грешное место дверью и жди второго фронта.

Мы гогочем. Снова углубляемся в газеты.
В «Комсомолке» портрет Чайковского. Последний раз я был на симфоническом концерте в Махачкале в апреле, семь месяцев назад. Не так давно, а кажется — вечность. С Ромкой сидели на галерке, наслаждались. После концерта пошли к морю. По-над берегом тянулась железная дорога. Один за другим бежали поезда. Мы, закрыв глаза, слушали рельсовый грохот, читали стихи.
...Достаю из вещмешка лермонтовский томик, нахожу любимые строки:

И снова я к земле припал,
И снова вслушиваться стал
К волшебным, странным голосам;
Они шептались по кустам,
Как будто речь свою вели
О тайнах неба и земли.
И все природы голоса
Сливались тут...


До сих пор смерть не трогала, миновала нашу роту. Даже в самые тяжелые бомбардировки, артналеты удавалось ускользнуть от нее. А вот в затишье, когда немец только для острастки поддерживал слабый огонь,— у нас жертва.
Санитар Петро пошел по воду за дамбу — в нашем колодце воды все меньше и меньше. Вернулся согнутый пополам, руками поддерживает низ живота.

— Кладите на операционный стол... Мина проклятая,— дрожащими губами произносит он.

— Чего ты так? Может, касательное,— успокаиваю я.

— Я же говорила: не ходи, я же говорила,— чуть не плачет Копылова.

Снимаем гимнастерку, брюки, осматриваем. Ниже пупка, по бокам, треугольные черные отверстия — вывалился кусок брыжейки.

— Ну, что? — со страхом, сквозь стон, спрашивает он.

— Чуть зацепило брюшину. Касательное,— вру я,— для страховки полость придется вскрыть.

Лицо у него передергивается, липкий пот покрывает лоб:

— А кто?

— Позовем майора — хирурга из санбата,— говорит Копылова.— Ты только лежи спокойно, не нервничай.

Петро знает, полостные операции мы не делаем. Кто ранен в живот — смертник. Недавно на наших глазах погиб один моряк. Принесли его с огромной раной в правом боку. Кровь хлестала. Сделали перевязку, отнесли в землянку: «Доктор, спаси меня ради моей молодой жизни»,— просил он. А что мы могли сделать? Но он хоть долго не мучился. Через два часа последние слова: «Кажется, я даю концерт». А другие страдают по нескольку суток: рвота, жажда, боли страшные — не дай бог. Я сам боюсь больше всего ранения в живот.

Бегу в медсанбат за майором, злюсь, ругаюсь про себя, что бессилен помочь товарищу. Что же это такое? Почти как во времена Пирогова. Ножи, пинцеты, риванол — весь наш арсенал. Ведь есть уже на свете электроскальпель, сульфинид, витамин, останавливающий кровотечение. Вишневский удаляет доли легкого, Юдин восстанавливает пищевод, Богораз приживляет гипофиз...
Через час приходит майор Тропинин. Немолодой, охрипший, веки шнурами, воспаленные. Я буду давать наркоз. Петро бормочет:

— Может, буду матюкаться под эфиром...

Майор вскрывает брюшную полость. Кишечник в крови, в песке — петли, будто моток веревок.
Взрыв. Майор вздрагивает. Но это не близко. Качается фонарь, прыгают раздвоенные тени на стенах.

— Свет направляй! — кричит хирург Рае.

Чмокает языком. Кишечник иссечен осколками. Начинает зашивать. Ткань, как старая тряпка, рвется под иглой.

— Дела — швах,— мрачно говорит майор,— закончив операцию.

Мы и сами понимаем, вряд ли Петро выживет. Он мучается еще два дня. Живет крепким сердцем. Постоянно просит пить. Живот раздут — газы не отходят. Дежурим возле него с Копыловой по очереди.

— Так хотел на фельдшера выучиться,— чуть ворочает он сухим, обложенным языком.

— Выучишься... Операция прошла удачно,— уверяю его.

— Воды... Огонь в животе.

Кладу на запекшиеся губы смоченный бинт. У него начинается икота.
Толковый санитар был. Ему действительно нравилась медицина. Все расспрашивал. Как-то признался: «Я одному больному камень из почки выгнал. Дежурил в санбате. Мучается бедолага. Я к сестре, а та: «Я ему уже укол делала». Стал я поглаживать больного по пояснице — сначала легко, а потом сильней, сильней. Смотрю, легчает, легчает — и утихла боль. А наутро камень вышел. И операцию отменили. Я никому не сказал, что делал, еще бы влепили гауптвахту».

Умер тихо. Я на минуту отошел — вернулся, а в глазах у него смерть.

Я взял его часы карманные серебряные «Павел Буре»; он просил, в случае чего, переслать матери.

_________________
Изображение Изображение Я В контакте. Группа В контакте.



За это сообщение автора Руслан поблагодарил: ruslana
Вернуться наверх
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 32 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения

Перейти:  
cron


Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group (блог о phpBB)
Сборка создана CMSart Studio
Тех.поддержка форума
Анализ сайта